Русский Черный Терьер-KGB dog, it is very serios!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Русский Черный Терьер-KGB dog, it is very serios! » Чернышисты читаем, пишим развиваемся! » ВЕРНЫЙ РУСЛАН История караульной собаки


ВЕРНЫЙ РУСЛАН История караульной собаки

Сообщений 31 страница 50 из 50

31

Тогда Джульбарс, вс„ так же спокойно, поворотился к
нему задом и пош„л на место.
  Их безумие скоро прошло, и все они поняли, с каким
врагом схватились. Он наказал их, как они и не ждали, -
Руслан об этом вспомнить не мог без дрожи. Так живо опять
почувствовалось ему, как он захл„бывается упругой и
обжигающей, бьющей из прорех водою, а шерсть на его
животе, где она так нежна, так длинна и пушиста,
примерзает к ледяному намытому бугру и рв„тся с болью, и
ему уже самому не встать. Во что превратились они все,
укрытые всегда своими роскошными шубами, а теперь
промокшие до последней шерстинки и враз отощавшие,
жалкие, сл„зно молящие о пощаде!
  Этой же стру„й хозяева потом вымывали их, прим„рзших
к наледи, и бегом утаскивали в караулку, а некоторых, кто
даже стоять не мог, волоком тащили на полушубках. Там
они все сползлись в один угол, вылизываясь и жалуясь друг
другу на случившееся. Их растаскивали, а они сползались
опять - их низкий закон повелевал им в несчастье ободрять
друг друга, а в мороз греть и сушить.
  А потом была полная ужасов ночь, когда их развели по
кабинам и оставили каждого наедине со своим грехом.
  Конечно, они могли перепаиваться сквозь стенки, но это
уже никого не грело, и больше им нечего было передать
друг другу, кроме взаимных упр„ков и смертных
предчувствий. Многим тогда приснился Рекс, они слышали
его голос, хриплый от стужи и ветра, - Рекс плакался, как
ему одиноко за проволокой, и звал всех к себе. А кто
постарше, вспоминали какого-то Байрама, которого Руслан
не застал, но который, оказывается, ещ„ до Рекса торил эту
тропу, а для совсем старичков первой была знаменитая
Леди, которую хозяева называли ещ„ "Леди Гамильтон", -
она-то и
[124]
открывала всю злосчастную плеяду, а до не„ история лагеря
тонула во мраке.
  Утром хозяева пришли в обычный час, принесли еду, но
к собакам не прикасались. Они чистили кабины, трясли в
коридоре подстилки и переговаривались злыми голосами,
неодобрительно отзываясь о Главном хозяине, и одни
говорили, что он "конечно, справедливый, но зверь", а
другие им возражали, что он "вс„ ж таки зверь, хотя -
справедливый". Потом приш„л сам Главный и велел
пощупать у собак носы.
  - В кого горячий, нехай отдыхають, а других -
выводить. Та следить мне, шоб никаких таких эксцессов не
було!
  Зачем в такую же стужу вывели их на службу? Зачем
заставили сидеть полукругом в оцеплении перед тем же
бараком, теперь безмолвным, не вызывающим у собак
ничего, кроме смутной тягости от вчерашнего? Неужели же
охранять огромный этот ящик на кол„сах, эту дощатую
фуру, которую они всегда видели, когда в лагере бывали
смерти? Две заплаканные лошад„нки, помахивая головами,
похожими на молотки, уныло вкатывали е„ в лагерные
ворота и тащили от барака к бараку, а потом, нагруженную,
трясли по колдобинам к лесу, и собакам в голову не
приходило, чтобы кто-нибудь посягнул на то, что в ней
везли. Да эта фура себя охраняла сама лучше любого
конвоя: зимой она жуть наводила шуршанием и костяным
стуком об е„ высокие щелястые борта, а в летний зной,
когда над нею густо роились мухи, бежать хотелось куда
глаза глядят от е„ тошнотного смрада. Когда бы Руслан мог
давать названия запахам, он сказал бы, что от этой фуры
пахнет адом. Как все его собратья, не принимал он смерти-
небытия, где вовсе ничего нет и пахнуть ничем не может, -
и что такое собачий ад, он вс„ же смутно представлял себе:
  это, наверное, большой полут„мный подвал, где всех их,
байрамов и рексов, прикованных цепью к стене, день-
деньской хлещут поводками и колют уши иглой, а есть дают
одну сплошную горчицу. Картина человечьего ада
представлялась ему загадочной, но, верно, и там вес„лого
было мало, уже и того довольно, что люди отправлялись
туда совершенно голыми. Их одежду делили между собой
живые, и Руслан ещ„ долго их путал с ушедшими или
подозревал, что те где-то прячутся поблизости и вот-вот
объявятся. На его памяти никто, однако, не объявился;
[125]
в свой подвал они тоже уходили на долгий срок, и столько
же было надежды их дождаться, как встретиться с живым
Рексом. Но что объединяло эти два ада - непонятный,
неутишимый страх и глухая тоска, с которыми не совладать,
от которых не деться никуда, стоит тебе лишь коснуться
этой жуткой тайны.
  В тишине безветрия был слышен мороз: шелестел пар из
лошадиных ноздрей, с треском лопались комки навоза,
потрескивало, постанывало вс„ дерево фуры. Лошад„нки, с
заиндевевшими гривами и хвостами, стояли не
шелохнувшись, и понуро сутулился возница на козлах,
никак не откликаясь на громкий стук за спиной, будто
кидали ему из окна большие белые свежерасколотые
поленья. Лишь раз он обернулся поглядеть, не перегрузят ли
его сегодня, и опять укутался до бровей в свой ч„рный
тулуп.
  Главный хозяин, который один похаживал внутри
оцепления, нервничал напрасно. Он мог быть доволен, как
вс„ спокойно происходило и как терпеливо несли свою
службу собаки, хоть очень уж пристуживало зады на снегу и
клыки плясали от судороги. Они чувствовали спинами, как
из других бараков смотрят в продышанные зрачки чьи-то
горящие глаза, иногда и сами не выдерживали и
оборачивались, - да в такой мороз, когда все запахи
глохнут, по их понятиям, произойти ничего не могло.

0

32

Ничего и не произошло, только вдруг один из двоих,
нагружавших фуру, высунулся и крикнул, грозя кулаком
Главному: "Вы за это ответите!" - но другой ему тут же
зажал рот рукавицей и оттащил подальше в сумрак.
  Главный в это время стоял спиной к окну и не обернулся.
  Эту скорбную службу они высидели до конца, как
хотелось Главному, и за то, наверно, и были все прощены.
  Пожалуй, останься с ними Ингус, и он бы е„ высидел, и
тоже б его простили. Ужасно всех придавило, как вс„
нелепо вышло с Ингусом; даже Джульбарс, который к нему
всегда ревновал, и тот в себя не мог прийти, считал, что это
его недосмотр. Но больше всех поразило то, что случилось,
инструктора. После собачьего бунта он ходил как
оглуш„нный. Он стал путаться в собачьих кличках, говорил,
например, Байкалу или Грому: "Ко мне, Ингус!" - и
удивлялся, что они его не слушаются. Ему всюду мерещился
Ингус, постоянно он его высматривал в стае, хотя собаки
давно уже сообщили инструктору, что Ингус лежит за
проволокой с куском брезента в пасти, который
[126]
пришлось вырезать, потому что он так и не отдал его
своими "неокрепшими" клыками, а хозяевам лень было
дробить ему челюсти ломом.
  Так и не дождавшись своего любимца, инструктор вот
что придумал: стал сам изображать Ингуса. В самом деле, в
н„м появилось что-то ингусовское: та же мечтательность,
задумчивость, безотч„тность поступков; он даже и бегал
теперь на четыр„х, пританцовывая, как Ингус. И вс„ больше
эта игра захватывала инструктора, вс„ чаще он говорил:
  "Внимание, показываю!", и показывал, как если б это делал
Ингус, и вс„ лучше у него получалось, -а однажды он взял
да и проделал это в караулке: о чем-то заспорив с
хозяевами, вдруг опустился на четвереньки и залаял на
Главного. Так, с лаем, он и вышел в дверь, открывши е„
лбом. Хозяев он рассмешил до сл„з, но когда они
отреготались и решили вс„-таки поискать инструктора -
где же они его нашли? Он забрался в Ингусову кабину и
вызверился на них с порога, рыча и скаля зубы.
  - Я Ингус, поняли? Ингус! - выкрикивал он свои
последние человеческие слова. - Я не собаковод, не
кинолог, я больше не человек. Я теперь - Ингус! Гав! Гав!
  И тут-то собаки впервые поняли - о чем он лает. В него
переселилась душа Ингуса, вечно куда-то рвавшаяся, а
теперь поманившая их за собою.
  - Уйд„мте отсюда! - лаял инструктор-Ингус. -
Уйд„мте все! Нам здесь не жизнь!
  Хозяева связали его поводками и оставили на ночь в той
же кабине, и во всю ночь не мог он успокоиться и
будоражил собак своим неистовым зовом, всю ночь
надрывал им души великой блазнью густых лесов,
пронизанных брызжущим сквозь ветви солнцем, напоенных
сладостной прохладой, обещал такие уголки, где трава им
повыше темени и кончиков взд„рнутых ушей, и такие реки,
где чиста вода, как слеза, и такой воздух, который не
вдыхается, а пь„тся, и самый громкий звук в этом воздухе
  - дремотное гудение шмеля; там, в заповедном этом краю,
они будут жить, как вольные звери, одной неразлучной
стаей, по закону братства, и больше никогда, никогда,
никогда не служить человеку! Собаки засыпали и
просыпались в жгучем томлении, предчувствуя дальнее
путешествие, в которое отправятся утром же под
руководством инструктора, -уж тут само собою решилось,
что он у них будет вожаком,
[127]
и даже Джульбарс не возражал, согласившись быть вторым.
  А утром в прогулочном дворике в последний раз они
видели инструктора. Хозяева вынесли его, связанного, и
посадили в легковой "газик", крепко прикрутив к сиденью.
  И так как он лаял беспрерывно, рот ему заткнули старой
пилоткой. Собаки посидели перед ним, ожидая, что он им
что-нибудь покажет - может быть, вытолкнет кляп или
освободится от вер„вок, но он ничего не показал, а только
смотрел на них, и по его лицу катились слезы. Да впору
было и собакам забиться в рыданиях - не так переживали
они, когда мутноглазыми несмышл„нышами их отрывали от
матерей, как теперь, когда только-только поманила их новая
жизнь и заново открыли они и полюбили инструктора, - и
вс„ обрывалось, и возвращалась к ним прежняя, унылая и
беспросветная, череда будней.
  И впрямь осиротели они, опустела площадка. Она
перестала быть местом праздника, она стала местом
истязаний и тягостных склок. Приехавший вскоре другой
инструктор уже ничего не показывал, а больше орудовал
пл„ткой...
 
 
 
  Ах, лучше не вспоминать! Шумно вздыхая, Руслан
уходил из-под фонаря на т„мное крыльцо, долго
устраивался там, кряхтя и скрипя половицами, и замирал
наконец, чутко вслушиваясь в замирающий мир. Ночь
густела, наливаясь чернотою и холодом, и вызревали вс„
новые и новые зв„зды, мерцающие, как глаза неведомых
чудищ. Впрочем, живые эти светильники были ему вс„-таки
больше по душе, чем ненавистная луна, от которой даже и
пахло покойником; он мог их наблюдать подолгу и знал за
ними одно хорошее свойство - если задремлешь и опять
откроешь глаза, то застанешь их уже переместившимися.
  Так судил он о течении времени - и вс„ отслуженное им не
просто уходило зря, но отмерялось на этих небесных часах.
 
 
 
  Бедный шарик наш, перепоясанный, изрубцованный
рубежами, границами, заборами, запретами, летел, крутясь,
в леденеющие дали, на острия этих зв„зд, и не было такой
пяди на его поверхности, где бы кто-нибудь кого-нибудь не
стер„г. Где бы одни узники с помощью других
[128]
узников не охраняли бережно третьих узников - и самих
себя - от излишнего, смертельно опасного глотка голубой
свободы. Покорный этому закону, второму после
всемирного тяготения, караулил своего подконвойного
Руслан - бессменный часовой на сво„м добровольном
посту.

0

33

Он спал вполуха, вполглаза, не давая себе провалиться в
бесчувствие. Голова его упадала на лапы, он встряхивался в
испуге - и ещ„ прибавлялась морщинка на крутом его лбу.
  Только отпускали его воспоминания - как надвигались
завтрашние заботы.
 
 
 

                  4

 
               

    Иногда привычный их маршрут слегка нарушался. Дойдя
до станции и перед тем как свернуть к своим дурацким
вагонам. Пот„ртый вдруг останавливался, чесал себе щеку
вынутой из варежки пятерн„ю и нерешительно говорил
Руслану:
  - А сходим, проведаем - может, не забыли про нас?
  Руслан нехотя соглашался, и они сворачивали к станции
  - только не к главному е„ крыльцу, а к боковому, с двумя
синими ящиками по обеим сторонам двери. У этого крыльца
Пот„ртый старательно оттопывал снег с ботинок и косился
  - чисты ли у Руслана лапы. В первые разы он ещ„ норовил
оставить своего конвоира на улице и поручить ему охранять
ящик с инструментами, - Руслан эти попытки прес„к. Он
поднимался за Пот„ртым, входил и строго ждал его в
помещении, брезгуя присесть на слякотный пол. Здесь стоял
густой размаривающий зной - от круглой голубой печи,
занимавшей весь угол и подпиравшей потолок, - а
крохотная форточка забранного реш„ткой окна была
закрыта наглухо, а две головы за барьером ещ„ и кутались в
толстые серые платки. Эти удивительные головы
стрекотали друг с другом беспрерывно и совершали
зеркально-симметричные движения, подхватывая на лету
семечки из подбрасываемых с пулем„тной скоростью
кулачков и в них же сбрасывая ползущую изо ртов лузгу.
  Пот„ртый бочком подвигался к барьеру, доставал
глубоко из-за пазухи мятую бумажку, разглаживал е„,
робким покашливанием прочищал горло для вопроса. Долго
его не замечали, но наконец симметрия мучительно
разруша-
[129]
лась - и одна голова, замерев на подхвате семечка,
уставлялась на него неподвижным, не моргающим
взглядом, другая же - застигнутая на сбросе лузги -
утирала губы тылом ладошки и хмуро склонялась куда-то
под барьер, почти сразу же начиная отрицающие движения
из стороны в сторону.
  - Пишут, - сам отвечал Пот„ртый извинительно и
прятал свою бумажку опять глубоко за пазуху.
  Впрочем, со временем они усвоили это слово и уже иной
раз прямо на пороге пригвождали Пот„ртого, не давая
повода шагнуть внутрь:
  - Пишут вам, пишут!
  Затем, собственно, он и приходил сюда, чтобы это
услышать, и больше у него никаких тут не было дел, но он
ещ„ долго проминался, разглядывал стены, читал, заложа
руки за спину, вс„, что попадалось глазу.
  - Перевод телеграфный - слышь, каз„нный? - семь
рублей стоит сотню, а по почте - только два. Ну, чо ж,
правильно, время - оно деньги стоит. С Москвой
поговорить - два шиисят минута. Жаль, у меня нету в
Москве, с кем поговорить. У тебя тоже нету, Руслаша? А то
б чего-нибудь на пять копеек нагавкали.
  Особенно подолгу стоял он перед плакатом, с которого
глядел мордастый румяный молодой человек с победно-
язвительной улыбкой на губах, держа в одной руке серую
книжицу, а другой рукой, большим е„ пальцем, указывая
себе за спину на груду каких-то предметов; из них Руслан
смутно распознавал легковой автомобиль и кровать.
  - Я рубль к рублю, - читал Пот„ртый, - в сберкассе
коплю. И мне, и стране - доходно. Сумею скопить и смогу
купить - вс„, что душе угодно. Во как складно! А мы и не
дотюпались. Мы чего копили? Мы дни копили, сколько там
"не нашего" набежало, а для души-то надо - рубли-и! И
годовых тебе пять процентов, тоже не баран чихал...
  Руслан, уже головою к двери, остервенело скалился и
крутил хвостом - время, время! Но выйти отсюда ещ„ не
значило - на работу. После таких отклонений
подконвойный заворачивал в буфет, вытягивал кружку
ж„лтопенной мерзости, в добавление к наканунешней,
отчего несло из его рта совсем уж ураганно, и лишь если
собеседника себе не находил, ш„л наконец в рабочую зону.
  А иногда и не
[130]
ш„л. Иногда и вторую кружку вытягивал и возвращался
восвояси, а т„те Стюре объяснял с виноватым удивлением:
  - Вот, едр„на вошь, день какой недобычливый. Ничо
сегодня не оприходовали, вот и Руслаша подтвердит. Ну,
дак задел-то есть, пара досточек со вчерашнего осталась
вроде.
  - И хорошо, - соглашалась т„тя Стюра, сама не
большая любительница шевелиться. - Оно и лучше дома
посидеть, чем незнамо где шакалить.
  Эти вольности просто бесили Руслана. Он не терпел
безответственности. Сам-то он был - весь забота, весь
движение! Отхватить толику сна, раздобыть себе еды -хоть
раз на дню, отконвоировать туда и обратно, да сбегать на
платформу, разнюхать - кто был, что произошло за
истекшие сутки, да собак по дворам проведать, узнать
новости, разобраться - у кого какие предчувствия. Эти же
двое - дрыхли, сколько хотели, еду себе устроились
добывать из подпола да из курятника, а остальное их не
трогало: и что поезда вс„ нет и нет, и что работа не
движется, и что так нелепо, впустую катятся его, Руслановы,
дни. Но что было делать - гнать, понукать Пот„ртого?
  Сказать по совести, это не входило в собачьи обязанности,
темп задавали хозяева - и когда бежать колонне рысью, и
когда посидеть на снегу; тут он боялся переступить
дозволенное. И оставалось одно - самому шевелиться и
ждать. Ждать, не теряя веры, не отчаиваясь, сохраняя силы
для грядущих перемен.

0

34

А между тем снег уже грязнел понемногу и делался
ноздреватым, и от него потягивало чем-то неизъяснимо
чудесным, вселяющим надежду и волнение. Вс„ больше
влажнел воздух, и солнечными днями вс„ бойчее капало с
крыш. Потом и ночами стало капать, перебивая Руслану сон,
и посреди улицы явились проталины, вылезли на свет
измочаленные доски тротуаров. Лишь в канавах, в глубокой
тени заборов, снег ещ„ сохранялся грудами, но день ото дня
сл„живался, тощал, истекая лужицами, даже и не холодный
на вид.
  И пришла девятая весна жизни Руслана - не похожая ни
на одну из его в„сен.
  Ему предстояло узнать, что, когда сходят снега и лес
наполняется клейкой молодой зеленью и делается
непроглядным, в н„м прибавляется живой еды. Мыши
Руслану
[131]
уже не попадались - кое-чему их научил трагический
зимний опыт, а может быть, у него самого недостало опыта,
как этих мерзавок нашаривать в палой листве,
пружинившей под его лапами. Зато привлекли его внимание
птицы, дуреющие от своих же песен, и чем крупнее была
птица, тем неосторожней. Позже, когда у них с песнями
пошло на спад, стали попадаться - низко в кустах или
вовсе на земле - их гн„зда с продолговатыми, округлыми
камушками, белыми или бледно-розовыми или
голубоватыми в крапинку. В них что-то теплилось живое, и
он сообразил, что это тоже можно есть, хотя оно не бегает и
не прыгает. Он забирал их в пасть все сразу и, хрумкая
скорлупою, всасывал т„плую клейкую влагу. Хозяйка этих
камушков обычно старалась ему досадить, порхая над
самым его носом, но е„ возмущ„нные крики не производили
на него впечатления - насч„т отвлекающих маневров он
кое-что знал. И вс„ же простой граб„ж ему претил;
жестокий боец, он жаждал борьбы, состязания, не исключая
и обоюдной крови. Вот даже и с барсуком можно было
померяться хитростью - тут сразу понял Руслан, что этого
увальня нахрапом не возьм„шь, тут надобно шевелить
мозгами, а главное - не спешить, когда он вылезает в
первый раз, и даже во второй - это он разведывает и может
вернуться в свою нору мгновенно, а нужно дать ему
насладиться тишиной и безопасностью, тем сильнее его
растерянность и отчаяние, когда ты закроешь ему пути к
отступлению. Никто никогда не учил этому Руслана, и
многого он не знал о себе, а вот теперь открывал - к
своему удивлению и радости: во-первых, сколь
прельстительно добывать себе пищу клыком, не дожидаясь,
что тебе е„ принесут в кормушке, а во-вторых, что он,
оказывается, вс„ это умеет - подкрадываться, пластаться в
траве и в папоротниках, долго таиться и нападать
молниеносно, без промаха.
  Ошалев от своих удач, он однажды и лос„нка рискнул
завалить, ещ„ и за секунду на это не решаясь, - и не в том
был риск, чтоб перегрызть ему слабые шейные хрящики, не
получив самому копыта в бок, а том, что мать-лосиха шла
впереди по тропе, в двух каких-нибудь шагах, и застигла его
на месте преступления. Сгоряча он и на лосиху кинулся - и
было на волосок от того, чтоб нам здесь и закончить
жизнеописание Руслана, - но спасительный голос свыше
внушил ему, что он встретился с такой силой, перед
[132]
которой благоразумнее отступить. Он бежал в
преувеличенной панике, не забывая, однако, делать круги и
не слишком отдаляясь от добычи. Ждать ему пришлось
долго, и он знал, что безбожно опаздывает на службу, но тут
было что-то сильнее него, сильнее долга и раскаяния. И вс„-
таки он дождался, когда лосиха покинула сво„ бездыханное
дитя, - не затем дождался, чтобы сожрать, на это уже не
хватало времени, а чтобы удостовериться, что он оказался
терпеливее безутешной матери.
  Виделся он и с хозяевами леса, о существовании которых
смутно подозревал, они оказались похожими на него, но до
чего же убогими! Он был куда крупнее и сразу прикинул,
что с одним или даже двумя волками справится вполне, а от
стаи сумеет удрать. Да и волки с ним поладили мирно -
сделали вид, что не заметили.
  Однако мысль они заронили в н„м: он мог бы стать таким
же вольным зверем, как они, и - добычливым зверем. Но
не знал Руслан - и мы, грамотные, не всегда ведь знаем, -
что лучше всего хранит нас от погибели наше собственное
дело, для которого оказались мы приспособлены и которому
хорошо научились. И то ведь шла уже вторая половина его
жизни, а всю первую привык он не обходиться без людей,
им подчиняться, служить им и любить. Вот главное -
любить, ведь не жив„т без любви никто в этом мире: ни те
же волки, ни коршун в небе, ни даже болотная змея. Он был
навсегда отравлен своей любовью, своим согласием с
миром людей - тем сладчайшим ядом, который и убивает
алкоголика, и вернее, чем самый алкоголь, - и никакое
блаженство охоты уже не заменило б ему другого
блаженства: повиновения любимому, счастья от самой
малой его похвалы. И на свой промысел, на который ведь
никто не посылал его и не хвалил за удачу, он и смотрел как
на промысел, помогающий выжить и сохранить силы. Бил
часовой механизм, спрятанный в его мозгу, -а вернее, по
наклону солнечного луча, пробившегося сквозь кроны,
необъяснимо чувствовал Руслан, что как раз его
подконвойный уже продирает очи, - и возвращался,
покорный долгу, прервав охоту на самом интересном.
  А только доставив Пот„ртого до дому и давши ему с
т„тей Стюрой добраться до бутылки, он уже и минуты не
ждал, убегал на станцию. Только он один ещ„ продолжал
сюда являться, его одного видели путейцы сидящим на
[133]
пустой платформе или обегающим подъездные пути. Мог он
дотемна сидеть у дальнего семафора, прислушиваясь к
пению рельсов, встречая товарняки и экспрессы, пахнущие
дымом и пылью дал„ких городов. Поезда проносились мимо
или причаливали к другим платформам, - он проникался к
ним неприязнью и отворачивался, недовольно жмурясь,
потом бежал через всю станцию к другому семафору и там
опять сидел, встречая другие поезда, привозившие с собою
едва уловимый, но такой возбуждающий запах океана.

0

35

Иногда, в полудремоте, эти запахи - неведомых городов
и никогда не виденного океана - начинали его томить, он
мучился искушением отправиться наугад вдоль рельсов, за
тот или за другой семафор, и бежать, сколько сил хватит,
покуда он не увидит, что же его манило. Но он не знал,
сколько прид„тся бежать - целый день или целое лето, а в
это время мог прийти тот единственный поезд, которого он
жд„т.
  С высокой платформы он видел крыши пос„лка,
громоздившиеся п„строй коростой, и колокольню с крестом,
на который всякий раз напарывалось закатное солнце. В эти
часы, необъяснимо тревожные и печальные, Руслана
охватывало беспокойство, он принимался без причины
скулить, к чему-то судорожно принюхиваться, а стоило ему
закрыть глаза и положить голову на лапы, как его обступали
видения. Странные это были видения. Во все его лагерные
годы они являлись к нему в т„мную его кабину -и вовсе не
были сном, сны не так часто повторяются и не так хорошо
помнятся.
  Иногда он видел себя посреди широкой горной долины,
по брюхо в густой траве, обегающим овечье стадо. Розово-
синие горы понемногу уплывают во тьму, от них веет
влажным ветром и какой-то напастью, и овцы жмутся друг к
другу, а он успокаивает их - низким и хриплым лаем.
  Обежав огромный круг, он подходит к костру, садится
рядом с пастухами, как равный, и подолгу смотрит в огонь,
не в силах оторваться от его изменчивой таинственной
игры. И пастухи обращаются к нему, как они говорят друг с
другом: "А вот и Руслан...", "Отдохни, Руслан,
набегался...", "Поешь, Руслан, там осталось на твою
долю...". И он принимает их уважение как должное, потому
что они ведь не обойдутся без него. Он первым почует волка
и встретит его, как подобает овчарке, - не лаем, только бы
показать
[134]
свою старательность, а клыками и грудью, чувствуя за
собою тепло костра и людей, которые всегда придут на
помощь...
  ...В знойный полдень он сбегал к реке вместе с
босоногими ребятишками; они бросили в воду палку, и он
плыв„т за нею, разбрызгивая вязкую неподвижную воду, а
потом лежит, вытянувшись, как м„ртвый, смежив глаза от
солнца, и они ложатся рядом с ним мокрыми животами на
песок, треплют ему шерсть, выч„сывают клеща, впившегося
в горячее набрякшее ухо. Накупавшись до синевы, они
поднимаются лениво по косогору, и он ид„т поодаль,
довольный и гордый тем, что, пока он с ними, их не
косн„тся никакое зло - ни змея, ни бодливая корова, ни
бешеный п„с.
  ...Синим морозным утром в тайге, утопая в сугробе, он
бросался на помощь хозяину, которому пришлось туго,
вцеплялся в зад медведю и держал насмерть, а когда ему
самому приходилось туго, хозяин выручал его, добивая
зверя ножом и прикладом. И первый кусок, сочащийся
т„плой кровью, доставался ему, и они возвращались с
тяж„лой добычей, кое-где пораненные, кое-как залеченные
и полные взаимной любви...
  Во вс„м непременно была любовь - то к пастухам в
ч„рных косматых шапках, то к ребятишкам, то к этому
узкоглазому плосколицему охотнику.
  Но где же он видел их, откуда брались эти видения? Во
всей его жизни, вот до этой весны, никогда не было ни гор,
ни овец, ни реки, затен„нной плакучими бер„зами, ни зверей
крупнее кошки. Вс„, что он знал отроду, - ровные ряды
бараков, колючая проволока в два кола, пулем„ты на
вышках, левый сапог хозяина. Может быть, эти видения,
невесть откуда взявшиеся в глухих тайниках его памяти,
достались ему от предков - степных волкодавов, зверовых
лаек, лохматых овчарок горных долин, которые в конце
концов породили его и вместе с ростом, силою и отвагой
передали и то, что каждому из них пришлось изведать? Но
зачем это ему - чтоб мучился он и искушался
непрожитыми жизнями? Или он был всего лишь звеном в
бесконечной цепи, и эти мучительно сладостные видения
вовсе не ему предназначались, а тем щенкам, что родились
от него и ещ„ родятся?
  Но в этих видениях и ему была радость, он бережно их
покоил в душе, боясь потревожить их течение, среди труд-
[135]
ного своего дня предвкушал минуту, когда останется
наедине со своими живыми картинками. И порою ему
казалось: вс„ это происходило с ним до лагеря, до
питомника, до того, как он стал себя помнить, - и он об
этом мечтал как о прошлом, которым стоит гордиться. Но
часто и как о будущем мечтал, которое непременно
наступит, - и нехитрые эти мечтания озаряли ему жизнь,
наполняя е„ высоким смыслом. Из-за них не сбесился он, не
зачах с тоски, не уморил себя голодом и только однажды
сунулся под пули хозяев, - а ведь это сто раз могло
случиться с ним, внуком овчарки, которому выпало на роду
пасти двуногих овец.
  Хозяин, который хорошо знал Руслана, знал его нрав и
способности, вс„ же не разгадал его главной загадки, не
проник никогда в тайное тайных, которое Руслан ни за что б
ему не высказал, если бы и сумел высказать. Инструктор,
сказавший, что Служба не всегда права и надо на вс„
смотреть как на игру, стоял хоть и поближе к истине, но
только на полдороге. А вся истина и вся отгадка Руслана
была не в том, что Служба для него хоть в ч„м-нибудь могла
быть неправой, а в том, что не считал он своих овец
виноватыми, как считали Ефрейтор и другие хозяева.
  Да, говорила ему наука, что люди, отдел„нные от него
проволокой, - злые, чужие, нехорошие; а ещ„ он слышал,
что они "суки", "сволочи", "курвы" и "фашисты", - от
одного свиста, шипения и рыка этих слов загривок у него
дыбился и в горле вскипало рычание. Да, помнил он
хорошо, как они ему, подп„ску, давали отведать горчицы, и
кололи ухо иглой, и палили в морду из большого дурацкого
пистолета, и колотили по спине бамбучиной. Детство они
ему крепко попортили, он только и ждал, когда вырастет и
ужо до них добер„тся. Но когда взрос он и мог бы свалить
любого из них, он как-то не обнаружил своих обидчиков
среди всей оравы, - а хотелось именно тех найти, кого он
запомнил. Похожие на них вызывали злобу вс„-таки
меньшую, да и к тем кретинам она понемногу начала
остывать: как ни горячил он себя воспоминаниями, а
чувствовал вс„ больше удивление - до чего же глупыми,
жалкими казались теперь их пакости, просто недостойными
двуногих. Один тебя д„ргает за хвост, а другой из-под носа
тащит еду - зачем, спрашивается? Чтоб самому е„ съесть?
  Если бы так, он бы их понял... Но он уже начал
догадываться, что не вс„ у них ладно в том месте, которым
они
[136]
думают, даром ли хозяева не считали их за людей. И право,
чего же ещ„ было ждать от них - бедных, помрач„нных
разумом! И можно ли таких ненавидеть? Скорее он мог
презирать их - за вечные их дрязги и друг перед другом
страх, за то, что никогда ничем они не были довольны и,
однако, стерпливали нестерпимое, за то, что и на краю
могилы не впивались они в горло своему палачу. Но хоть
жалел он их в такие минуты, когда так покорно давали они
себя мучить или убивать? Об этом спросите овчарку,
которой случается видеть, как режут столь ею бережно
охраняемых овец. Зрелище это, верно, тоскливо для не„, но
не перестанет же она из-за этого любить хозяина. Да ведь и
овцы против этого не возражают - так мудро-обреч„нно,
так изнемож„нно-нежно, со светлой печалью в глазах
откидывают они голову, подставляя горло под нож

0

36

И что же - все собаки были тут заодно с Русланом?
  Этого не знал он; когда вся стая служит ревностно общему
делу, особенной откровенности не бывает. Но по крайней
мере Джульбарс - он-то, свирепейший, дай только волю,
наверняка бы загрыз какого-нибудь лагерника насмерть? И
это - как знать. После собачьего бунта его ото всех
выделили, стали водить на цепи - и большей славой не
могли наградить Джульбарса! Теперь по всякому поводу
этот кандальник тряс башкою и устраивал переливчатый
звон, напоминая об особой своей участи. Но странно - то
ли подобрел он вдруг, достигши наконец неоспоримого
отличия, то ли обалдел от зазнайства, а только уж как-то не
выказывал своей знаменитой злобы. И верно, к чему
выматываться, когда за тебя говорят вериги!
  А вс„ же бывали минуты, когда они яро ненавидели сво„
стадо и страшились его панически, до обморока. Это когда
распахивались по утрам главные ворота, и лагерная вахта
передавала колонну в руки конвоя. Собак уже заранее била
дрожь, они впадали в истерику, захл„бывались лаем. Ведь
крохотная горстка против огромной толпы, которой что
стоило разбежаться - в открытом поле, на лесной просеке.
  "Бежать, бежать!" - так и слышалось в их дробной
поступи, разило от их штанов и подмышек, грозовым
облаком реяло над головами; и каждая шерстинка на
Руслане насыщалась электричеством, готовая растрещаться
искрами. Вот сейчас это случится, сейчас они кинутся
врассыпную - и он оплошает, сделает что-нибудь не так.
  [137]
Но понемногу передавалось ему спокойствие хозяев -
они-то, высшие существа, хоть и обдел„нные нюхом, знали
вс„ напер„д: ничего не случится, ничего такого уж
страшного. И точно, запах бегства выветривался скоро, а
сквозь него уже пробивался другой, вс„ густеющий,
набирающий едкости, чесночный запах страха. Им тянуло
откуда-то снизу, от ног, которые уже спотыкались,
отказывались бежать, отказывались нести ослабшее,
повязанное нерешительностью тело. И у него отлегало от
сердца, и вот уже собаки весело переглядывались, развесив
длиннющие языки, не скрывая жаркой одышки, -
пронесло!.. Просто этим больным опять что-нибудь
померещилось, вс„ та же ими придуманная лучшая жизнь;
скоро это пройд„т у них - вот даже вечером, после работы,
о бегстве и мысли не будет, только бы до тепла добраться.
  Но сколько же с ними муки, сколько хлопот они доставляли
своим терпеливым санитарам с автоматами и их
четверолапым помощникам!
  Только редкие выздоравливали, - и Руслану случалось
видеть, какими их выпускали из этого санатория: тихими,
излучавшими ровный свет. Свою злобу они оставляли у
ворот и говорили вахт„ру со слабой улыбкой, всегда
одинаково, как пароль:
  - Дай Бог, не встретимся.
  - Бывай! - звучал отзыв, отрывистый и ч„ткий, как
команда. В н„м слышалась уверенность, что болезнь не
повторится. - Поправляйсь, доходяга!
  Но вот, когда уже несколько случаев накопилось
исцелений и когда явились надежды, что эти люди забудут и
сво„ буйство, и драки, и свои глупые мечты и станут все
сплошь тихими и просветл„нными, они вдруг взяли и
убежали разом. Об их вероломстве он думал теперь
беззлобно, жалел, что они так неразумно поступили, не
поняли, где им по-настоящему хорошо. Сам он о лагере
вспоминал только хорошее - и разве не было его там?
  Пожив на воле, он мог уже кое-что и сравнить. Там не были
люди равнодушны друг к другу, там следили за каждым в
оба глаза, и считался человек величайшей ценностью, какой
и сам себе не казался. И эту его ценность от него же
приходилось оберегать, его же самого наказывать, ранить и
бить, когда он е„ пытался растратить в побегах. Вс„-таки
есть она, есть - жестокость спасения! Ведь рубят же мачты
у корабля, когда хотят его спасти. Ведь кромсает наше тело
хи-
[138]
рург, когда надеется вылечить. Жестокая служба любви -
подчас и кровавая - досталась Руслану, и н„с он е„ долгие
годы изо дня в день без отдыха, - но тем слаще она теперь
казалась.
 
 
 
  А поезда вс„ обманывали его - и самая сильная вера
когда-нибудь же перегорает! Соотнес„м наши бледные,
размытые годы с кратким собачьим веком, куда плотнее
набитым событиями, и выйдет, что не одну зиму и весну
прождал Руслан возвращения Службы, а может быть,
четыре или пять наших зим и в„сен. И вс„ больше вживался
он в свою охоту - со страстью, с яростью, доходившей до
безумия. В сумрачном лесу, с его голосами и запахами, он
становился другим, сам себя не узнавал, - и кто знает,
догадайся Пот„ртый однажды взять ружь„ и пойди он
тропою Руслана, может быть, вс„ и повернулось бы по-
другому меж конвоиром и подконвойным; там, где такой
нелепой кажется наша неумелая суета, называемая жизнью,
сбросили бы они эти обличья и стали бы просто Человеком
и Собакой, в ч„м-то ведь и равными друг другу. Но
Пот„ртый не догадывался или не имел ружья, он вс„ строил
свой нескончаемый шкап и отношений с конвоиром менять
не собирался. В эти же дни тоска по иному, чем он,
существу, хоть той же, что и он, крови, охватила Руслана с
неожиданной, давно не испытываемой силой, - он
разыскал Альму и поманил е„ на свой промысел. Альма с
ним добежала до опушки леса, а там постояла и вернулась
  - у не„ свои были заботы, щенки от белоглазого. А не
окажись у не„ никаких привязанностей в этом чужом для
них пос„лке - может быть, поглотили бы их обоих леса и
уже бы не выпустили?
  Обо вс„м этом мы можем только гадать. Но, встретив
Руслана возвращающимся из лесу, бегущим по середине
улицы мерной размашистой рысью, мы б его увидели
поистине преображ„нным, во вс„м его мат„ром
совершенстве, в зверином великолепии. И чувствовалось по
ж„лтому мерцанию его глаз, что он сам понимает, как он
хорош, сам с гордостью ощущает и налитую тяжесть своих
лап, и свой лоснящийся пушистый панцирь, и как плотно
теперь сидит на н„м ошейник. Вбегая во двор - вкрадчиво-
пружинистый, пахнущий лесом, земл„ю, кровью живой
добычи, - он своим жарким дыханием нагонял страх на
Трезорку, и тот опрометью кидался под крыльцо, всерь„з
[139]
опасаясь, что охота будет продолжена во дворе. Он зря
опасался: при всех различиях Руслан вс„ же принимал
Трезорку за подобного себе, и от природы было ему
запретно заниматься охотою на себе подобных - этим
любимейшим занятием двуногих, гордых тем, что покорили
природу. Сказать же ещ„ точнее, так в поле зрения Руслана,
в мире его ответственного служения и гордой
независимости, просто не было места Трезорке с его
никчемными заботами. Руслан себе и не представлял, что
хоть чем-нибудь осложняет Трезоркину жизнь, покуда сам
Трезорка об этом не напомнил.

0

37

Т„тя Стюра задала корм своим курам и ушла в дом,
оставив дверцу курятника открытой. Руслан услыхал
квохтанье, т„плый, разнеженный ропот и двинулся туда не
спеша. Никакие соображения греха его душу не омрачали, а
добыча была отменно хороша, уж это он проверил на опыте
с глухарями и тет„рками. Неожиданно, неслышно что-то
оказалось на его пути, он споткнулся и поглядел с
удивлением на странное, нелепое существо, которое ему
сказало "Ррр" и оскалило мелкие зубки, - а одновременно
виляло ему хвостиком и крупно дрожало, сотрясаясь в
смертельном страхе. Трезорка и плакал, и уговаривал его не
двигаться дальше, и угрожал - чем же? Что прид„тся
сперва его сожрать на этом пороге? Ну, это, впрочем, было
необязательно, Руслан бы его попросту отшвырнул лапой,
однако он помедлил, склонив в раздумье тяж„лую голову, и
  - вернулся на место. Может быть, он задумался о существе
долга, ведь он когда-то сам бывал часовым и мог понять
другого на таком же посту, хоть был этот другой ничтожен с
виду.
  Трезорка едва перен„с такое переживание, он пал на
брюхо, закрыв глаза, и долго отдышивался, как после
изнурительного бега. А Руслан с этой минуты только и
пригляделся к нему, и был пораж„н - каких же трудов
стоила Трезорке жизнь, сколько же хитрости, сноровки да и
мужества она от него требовала. Трезорка жил в краю, где
любовь к сущему выражается иной раз с помощью камня
или палки или пинка ногою, и где он имел столько же
шансов выжить не сломленным, сколько насчитывал
сантиметров роста. А вс„ же не стал он ничтожеством,
торопящимся лизнуть побившую руку, ни разу не встретил
брошенный в него предмет вилянием хвоста, но с яростным
лаем "прогонял" обидчика
[140]
до угла, хоть и не смея приблизиться и напасть. А подумать,
так по иным статьям он бы не сильно и проиграл прежним
товарищам Руслана, а может статься, и превзош„л бы их.
  Руслан вс„ реже с ними встречался, но чтобы знать - и
необязательно встречаться, собачья газета пишется в
воздухе, она печатается на заборах и столбиках - и сколько
же заурядной чепухи, сучьих сплетен он мог из не„
вычитать! Дик опять попался на воровстве, бит шкворнем от
навозной тачки, ослепшая Аза уже не стыдясь побирается у
булочной, Байкал недурно устроился - в гастрономе, при
мясном отделе, но попробуй сунься, своего порв„т и т. д. и
т. п. Поначалу их дрязги бесили Руслана, повергали в
отчаяние, но потом он перестал на них и откликаться. Вс„
было естественно, вс„ по-собачьи понятно. Сколько б они
ни кичились, сколько бы ни хвастались новыми хозяевами,
а ведь служили-то они скверно. Не такие же они дураки,
чтоб не понимать этого. Нынешние хозяева держали их за
грозный вид, за металл в голосе, за кристальную ясность
взгляда и готовность напасть на кого прикажут, - да только
на вс„-то им нужен был приказ, а хриплоголосый
никудышный Трезорка сам разбирался, что к чему. Они,
например, признавали одного хозяина - мужчину, чада же
его и домочадцы уже не могли к ним приблизиться,
Трезорка же за хозяина держал т„тю Стюру, но и Пот„ртому
был не прочь послужить, пока тот имел здесь влияние.
  Имевших влияние прежде, ещ„ до Пот„ртого, деликатно не
замечал; лучше, чем сама т„тя Стюра, различал верных е„
приятельниц и тайных врагинь - каждой сво„ полагалось
приветствие или не полагалось вовсе; видел разницу между
уклончивыми должниками и настырными кредиторами -
первых следовало шутливо обтявкать и заманить во двор,
вторым - не показываться на глаза. А ведь никто этого не
объяснял Трезорке, просто он был на сво„м месте. Все
"каз„нные" давили цыплят без совести, а после битья
уразумели, что это грех, и уж на курятник не глядели. А
Трезорка приглядывал и сам не давал цыпл„нка в обиду,
потому что знал: в первую голову подумают на него. Он
понимал, как выгодно быть честным, но и как мало одной
твоей честности, - нужно ещ„ исключить возможность
подозрений. Он понимал, что если тебя нежданно пустили в
комнаты, так же нежданно и погонят, а потому не
зал„живайся и не чешись при гостях, а если невтер-
[141]
п„ж - залейся лаем и беги на двор, как будто учуял
подозрительное. И не нужно делать вид, будто тебе
нипоч„м, если щ„лкают по носу, наоборот - рычи и
кидайся, безобидных любят, но пуще любят их щ„лкать.
  Трезорку учила жизнь, она его колошматила и ошпаривала,
до обмороков пугала консервными банками, привязанными
к хвосту, опыт был суров и порою ужасен, но зато -
собственный опыт, зато Трезорка ни у кого не занимал ума,
не заморочил себя наукой, которую преподают двуногие к
своей только выгоде, а потому сохранил и уважение к себе,
и здравый смысл, и незлобивый нрав, и неподдельное
сочувствие к таким же трезоркам, полканам и кабысдохам.
  Сплетник он был и хвастун - каких поискать, но не
допустил бы никогда - знать, что где-то можно
подхарчиться, и никому о том не сообщить. А вот ведь
Руслан никого, кроме Альмы, не позвал на свою охоту. Они
привыкли, что еды было вдоволь, и никогда не приходилось
им есть вдво„м из одной миски - это нервирует, но и
приучает к солидарности.
  Неисповедимы пути наших братьев, и не исключается,
что, поживи здесь Руслан ещ„ лето, узнал бы он много
такого, о ч„м и не подозревал в своей служебной гордыне, и,
проснувшись однажды, почувствовал бы себя вполне своим
  - и этому двору, и пос„лку, и Пот„ртому с т„тей Стюрою.

0

38

А она, продолжи свои попытки накормить его т„плым
супом с костями, могла бы, наверное, добиться успеха. Не
вечно же ему было выказывать сво„ недоверие, и мог бы он
заметить, что вот ведь Трезорке е„ варево нисколько не
повреждает.
  Да неисповедимы и наши пути. Однажды те две
стрекотухи, что говорили Пот„ртому: "Пишут вам, пишут",
вдруг этого не сказали, а выбросили ему на барьер грязно-
белый захватанный треугольничек. Пот„ртый взял его
обеими руками осторожно, с опаскою, будто в н„м что-то
могло взорваться и хорошенько фукнуть в глаза, - о, с
этими штуками Руслан имел дела на занятиях по недоверию
к несъедобным предметам. На улице треугольничек
развернулся в лоскут, страшного в н„м не оказалось, но
поражающее действие он возымел на Пот„ртого - тот как-
то странно обмяк и опустился на крыльцо.
  - Вот эт-то номер! - сказал он Руслану. И Руслан мог
[142]
увидеть, что глаза ему вс„ же слегка обожгло. - Такой,
брат, номер, ты не представляешь...
  Пойми-ка их, помрач„нных, отчего они вдруг
преображаются? Сколько на них ни ори и ни лай - ведь не
расшевелятся, но, может быть, надо каждому раздать по
бумажке с лилово-серыми закорючками - и они будут
смеяться и всхлипывать, кусать губы и ударять себя по
коленкам, а потом ощутят прилив невиданной энергии. По
всем правилам - а для Руслана вс„ становилось правилом,
что повторилось хоть дважды, - от этого крылечка
полагалось бы подконвойному устремиться в буфет и там до
икоты налакаться ж„лтого, а он пошагал в рабочую зону, да
как ещ„ резво! И какие там показывал чудеса
сознательности -планки так и вспархивали под его руками,
все перекуры -на ходу, а домой он просто скакал по шпалам
с изрядной связкой на плече и пел уже что-то новенькое,
бодрое, с выдохом на прыжке:
 
  Я рубль
к рублю
в сберкассе коплю!
  И мне,
и стране
доходно!
 
  О таком подконвойном только мечтать было, с таким
подконвойным - жить да радоваться! Но, к сожалению, их
походам уже наступал конец. Ещ„ раза два они сходили и
принесли немалые охапки, а потом Пот„ртый накрепко
засел в доме и занялся там неизвестно чем, сунуться не
стало возможности: такая оттуда потекла вонища -
приторно-пьяная, выедающая глаза и горло. Т„тя Стюра
открыла настежь все окна, и вонь растеклась по двору.
  Трезорка чихал и плакал, убегал отдышиваться в чужие
дворы, а Руслан предпоч„л отнести свой пост на другую
сторону улицы. Тут были, конечно, непросматриваемые
зоны, и под завесою своей вони подконвойный вполне мог
уйти через забор, но, к счастью, он себя непрестанно
выдавал голосом. С утра, оставшись в доме один, он там
блеял, кряхтел и рычал, сам себе задавал грозные вопросы:
  "Это кто делал? Я спрашиваю - вот это кто грунтовал? Не
созна„сси, падло? Руки б тебе пообрывать!" - а то,
напротив, очень довольный, пел дребезжащим, на редкость
противным тенорком: "У ва-ас,
[143]
поди, двуно-огая жена-а!.." Когда же возвращалась т„тя
Стюра - из какой-то своей рабочей зоны, - немедленно у
них начинался ор:
  - Сколько ты лежишь? Ты уж десятый, не то
пятнадцатый слой ложишь! Кончай это дело, ну тя в болото,
продыхнуть нечем!..
  - Зато ты увидишь, Стюра! - кричал он торжествующе.
  - Ты увидишь: от нас с тобой следа не останется, сгни„м
вчистую, но за такую вот политурку - косточкам моим не
будет стыдно!
  По вечерам же у них наступала необычная тишина, они
полюбили подолгу стоять на крыльце рядом, облокотясь на
перила, изредка перекидываясь словами, отрывистыми и
утопающими в ш„поте, точно у заговорщиков. Эти двое что-
то замыслили - и Руслан терялся в догадках.
  Но вот явилась возможность подступиться к ним.
  Великая деятельность подконвойного прошла обвалом, и
сам он сидел живым обломком этого обвала -
расслабленно-добрый, с бледным осунувшимся лицом,
медленно разминая папироску слипающимися пальцами; в
растерзанном вороте белой рубахи, заляпанной чем-то
красно-коричневым, виднелись потные выпуклые ключицы.
  Т„тя Стюра, утвердив руку на его плече, высилась над ним
  - величественная, но несколько грустная, с влажным
таинственным блеском в глазах. На ней было нарядное
голубое платье, которого Руслан ещ„ не видел, с короткими
рукавчиками и кружевом на груди. Платье ей жало, то и
дело она его оттягивала книзу и поводила плечом. От т„ти
Стюры терпко, убойно пахло цветами.
  - Руслаша, жив ещ„? - спросил Пот„ртый. Будто
Руслан никак не должен был выжить от его едкой гадости. -
Расставаться нам с тобой пора, хочешь не хочешь. На
поезде завтра - ту-ту!.. А то, может, вместе? Поди-ка, на
тебя и билета не спросят. А дорожка - тебе незнакомая,
долгая, за трое суток насмотришься, сколько за всю жизнь
не повидал. Как ты на это дело?
  Но сам-то Пот„ртый, говоря это, не видел сейчас ни этого
поезда, ни дороги, и поэтому не увидел их Руслан, для него
речи подконвойного остались пустым набором невнятных
звуков.
  - Ещ„ задумал! - сказала т„тя Стюра. - Пса с собой
везти. Неизвестно какого.
  [144]
  - Почему ж неизвестно? Каз„нного. Вроде трофея.
  Другие с войны шмоть„ везли, аккордеоны, надо ж и зэку*
трофей какой привезти. Так соглашайся, а? - Какая-то
лукавая мысль вползала в его голову, ещ„, впрочем, не
отуманенную. - Приедем - народ повеселим. Покажем,
как мы с тобой ходили, с чем их, наши срока, лопали. Там
этого отродясь не видели, расскажешь в бане - шайками
закидают, не поверят. Только ты меня по всей строгости
веди: шаг вправо, шаг влево - рычи, не давай поблажки. А
то так - за ногу, это мы стерпим.

0

39

А вот эту их прогулку Пот„ртый себе представил ясно, и
представил е„ Руслан, понявший наконец, чем же так
тяготится его подконвойный. И т„тя Опора увидела картину,
которую и не чаяла когда-нибудь увидеть, - Руслан,
склонив голову, качнув хвостом, приблизился к Пот„ртому
и ткнулся лбом в его колено. Он приник к этой истр„панной
штанине, как приникал к шинели хозяина, когда хотел
напомнить, что вот он рядом и всегда готов прийти на
помощь, но тут ещ„ были признание и просьба, с которыми
как будто и немыслимо караульному псу обратиться к кому
бы то ни было, кроме хозяина: "Я тоже устал этого ждать,
но - потерпи. Потерпи!"
  - Смотри, привыкать начал! - сказала, изумясь, т„тя
Стюра.
  - Что же он - не живой? Ему, думаешь, так просто
расставаться? А ведь тоже, поди, чего-то соображает!
  Башка-то здоровая, что-то ж в ней есть. Ты не гони его, он
п„сик с мечтой, ещ„ переку„тся. А я приеду - увидишь, как
он меня встретит.
  Рука его легла на прижмуренные глаза Руслана.
  Приторной гадостью так от не„ разило, что голова
кружилась. Ну, и была это уже вольность, непозволимая
даже примерному лагернику. Высвободясь, Руслан уш„л за
ворота и л„г
  ----------------------------------
* Обидно думать, что слово "зэк" может войти в мировой
словарь необъясн„нным. Между тем объяснение есть.
  Вдохновенный созидатель Беломорканала именовался
официально - "заключ„нный каналоармеец", сокращ„нно
  - з/к, множественно - з/к з/к. Отсюда зэки дружно
понесли сво„ прозвище на другие работы и стройки, где и
каналов никаких не было, и тупая машина десятилетиями
так их называла во всех документах, - должно быть, и сама
позабыв, при каких обстоятельствах из не„ выкатилось это
зубчатое "зэ-ка". Истинно, бессмертен тыняновский
подпоручик Киже!
  [145]
там на тротуар. Вс„ же он думал о подконвойном
растроганно и язвясь упр„ком себе - за нелепые свои
подозрения. Так долго стерег он эту отбившуюся овцу, а
она-то спала и видела, как бы ей возвратиться в стадо!
  И на весь следующий день был снят бессменный караул.
  Ревностный конвоир дал, наконец, и себе полную свободу.
  Он вдосталь наохотился, набегался по лесам, всласть
належался на солнышке - изредка лениво, с чувством
собственника, поглядывая с вершины холма на
раскинувшийся пос„лок: где-то там, в одном из этих
симпатичных домиков, сама себя стерегла его главная
добыча, бесценное его сокровище. Но часовой механизм,
скрытый в его мозгу, лишь казался выключенным; он
отсчитывал время свободы, но с прежней неумолимостью, и
в предзакатный тревожный час подал Руслану слабый
сигнал, чуть слышный толчок в сердце. Что-то было не так.
  Слишком вс„ хорошо. Так хорошо, что этого просто быть не
может.
  Спускаясь с холма, он пытался вспомнить, что же его
могло насторожить. Невиданной голубизны платье т„ти
Стюры? Грустный прощальный блеск в е„ глазах? Пожалуй,
вот этот блеск, только не прощальный он, а обманный!
  Всегда отчего-то грустят двуногие накануне своего
предательства. Если вспомнить получше - по-особенному
печальны глаза лагерника, за которым завтра помчишься по
тревоге в погоню. Грустные ласковые предатели, они
усыпили его!
  Ему не пришлось сворачивать с главной улицы - их
следы выходили из переулка и удалялись к станции. И
совсем недавно они здесь прошли - ещ„ не развеялись его
приторная дрянь и е„ цветочная терпкость. Запах своего
бегства они заглушили этим букетом - и неплохо
придумали, это покрепче махорки! Но одну ошибку они вс„
же совершили, и она не даст им далеко уйти: т„тя Стюра
надела новые туфли - и тоже тесные, шла она в них весьма
тяжело, а Пот„ртый как ни нервничал, но приноравливал к
ней свой шаг.
  Он разыскал их в дальнем конце перрона - и пыл
погони слегка поугас. Он ждал застать их в смятении,
пугливо озирающимися, они же сидели на скамье согбенные
и почти недвижные. Его, примчавшегося с жарким
дыханием, они вовсе не заметили. Скрытый фонарным
столбом, он прош„л вдоль сетчатой оградки, крашенной в
серебрянку, и л„г позади скамьи. Отсюда видны были
только их ноги -
[146]
Пот„ртый сжимал ими солдатский мешок, туго набитый,
т„тя Стюра высвободилась из тесных своих туфель и
шевелила пальцами. Зато слышал он каждый их вздох и
л„гкую хрипотцу в голосе - и вот что уловил скоро: они не
собирались бежать вместе.
  - На телеграммы не траться, - говорила она. - Ну их в
болото, я эти телеграммы на дух не переношу. А напиши
поподробней. Ну, уж заставь себя.
  - Сразу, как приеду, - напишу.
  - Да сразу-то - зачем? Обсмотрись сперва, найди их.
  Ещ„, может, и не найд„шь - всякое ж могло быть. А
найд„шь - тем более не до меня будет. Но хоть через месяц
вспомни, а то ж я буду думать - под трамвай попал.
  - Я напишу, напишу, - повторял он тупо. - Ты не
скучай, ладно?
  - Да постараюсь. Особо и некогда будет скучать. Я тебе
говорила или нет? - уже объявили нам: всю контору туда
переводют, где твой лагерь был. Большие дела намечаются.
  Со следующего месяца обещают автобус пустить. Туда да
обратно, да во дворе немножко управиться - смотришь,
время и заполнено. Так что, если верн„шься, меня случаем
не застанешь - знай, где искать.
  Он слушал, чертя по асфальту ботинком, на который,
наверно, смотрел.
  - Стюра, - перебил он е„, - знаешь, я набрехал тогда,
что сон видел.

0

40

Ну? Какой сон?
  - Будто приснилось мне, что все мои живы и ждут меня.
  Ничего не сон. А я письмо получил. Она перестала
шевелить пальцами.
  - Я тебе про соседа, помнишь, рассказывал? С которым
в пересылке встретились. Вместе и сюда ехали, в одном
вагоне. И тут вместе, почти до звонка, он на шесть месяцев
раньше освободился, по инвалидности сактировали. Ну, тут
не знаю, кому больше повезло. Специальность у него
хреновая - формовщик по фасонному литью. А где его тут
возьм„шь, лить„, да ещ„ тебе фасонное! Так всю дорогу -на
общих, из лесу не вылезал, килу* оттуда прин„с. А я вс„ же
  - по хорошему дереву, иногда мебелишку начальнику
сообразишь, я же и драпировщиком тоже могу, - ну, так и
  -------------------------------
* Грыжа. Так говорят о тяж„лой е„ форме.
  [147]
вытянул, не загнулся. Но настоящей работы никому не
делал. Хрена вот вам, паскуды!
  - Ты не вспоминай. Тебе жить надо, а не вспоминать.
  Так что - сосед?
  - Так вот, от него я письмо получил.
  - Какой ты! - сказала она с обидой. - Разве я враг
тебе? Ну, и сказал бы сразу, что письмо. Это же лучше -
что письмо. Зато ж ты теперь точно знаешь, что не зря вся
поездка.
  - Этого не знаю. Я не просил его говорить, что я живой.
  А просто чтоб намекнул - мол, всякие случаи бывают,
иногда и возвращаются. Н-да. Заохали. Забеспокоились.
  - Ну, естественно! Обрадовались.
  - Нет, этого не пишет, что обрадовались. А пишет -
учти, твоя старшая в институте учится.
  - Такая уже большая?.. Ну, поздравить можно. Чего ж
тут плохого?
  - А вот про анкету, чего она там написала, это ему не
удалось узнать. Не говорят.
  - Да теперь не так их и спрашивают. С нами даже
беседу проводили в конторе. Смотрят, но не строго. Ты не
волнуйся. Ты скажи - его-то как встретили?
  - Про себя-то он больше всего и пишет. Да вс„ - по-
лагерному, при дамах даже не повторишь.
  - Сволочи! Ну какие ж сволочи! Он вздохнул протяжно.
  - Тоже я их понимаю. Сами неизвестно как с жизнью
справляются, а тут он ещ„ прикатил - с килой своей да с
освобождением, не знаешь, чего хуже. Вот я что думаю -не
покажусь я им сразу. Издаля, по-тихому присмотрюсь.
  Опять же, соседа вызову, посовещаемся.
  - Много он тебе насоветует! Я же вс„-таки умная, я же
не зря спросила - его как встретили. Нарочно он тебя
стращает, за компанию. А у него - сво„, ты к себе не
примеряй.
  - Не-ет, это раньше так было: у каждого сво„. А сейчас
у нас с ним одно, а у них у всех - другое.
  Из того, что говорилось, Руслан выловил, что Пот„ртый
уже раскаивается в сво„м бегстве, уже бы и вернулся,
пожалуй, когда б она его не подначивала, - и как же он сам
был прав, как осмотрителен, что не соблазнился е„ супами!
  Но ей что-то плохо удавались е„ подначки, или
[148]
она не слишком хотела, чтоб удались, - с каждой минутой
Пот„ртый вс„ больше чувствовал привычный ослабляющий
страх, этот беспокойный ботинок выдавал его всего.
  - Если бы раньше, Стюра. Если бы раньше!.. Вот не
поверишь: получил - обрадовался, а потом все силы куда-
то девались. На шкап этот ушли?
  - Да при ч„м шкап? Да пропади он...
  - Да, не то говорю. Ещ„ бы раньше.
  - Раньше - когда освободился? Ну, это уже я виновата.
  Было б мне, только ты явился: "Хозяюшка, нет ли какой
работки?" - сразу тебе и врезать: "Иди отваливай! На тебе
на билет, сколько не хватает; пропь„шь - не заявляйся,
убью кочергой!"
  - Драпануть надо было с полсрока, вот когда "раньше".
  Неужели же обязательно - чтоб догнали?
  - Ты-то бы наверняка попался.
  - Да не страшно - попасться, а что - не дойд„шь.
  Сгинешь напрасно, как тварь лесная, ползучая. Ведь до
дому не дошл„паешь, чтоб где-то не пересидеть, а мне
только домой и хотелось, больше никуда. Своих бы только
увидеть глазами. Письма посылаю - нет ответа. Вишь ты,
тит его мать, улицу переименовали: то была Овражная,
теперь она - маршала Чойболсана. И номер другой, там
половина домов сгорела в оккупацию. Так я и говорю -
своих увидеть, а там - берите, мотайте ваши срока, да хоть
вышку! Но знать бы, где пересидеть, кто бы пожрать дал, на
дорожку бы ссудил малость, я б ему отработал. Не ко
всякому же постучишься - и чтоб живая душа оказалась!
  Знал бы я, что ты тут рядом, под боком, можно сказать,
жила...
  - Ты опять не то говоришь, - сказала она с тем
вскипающим раздражением, с которого начинались их
ссоры, доходившие до крика. - Теперь уж совсем не то.
  Хочешь, я скажу? Жила - только с кем? Нет, это ты не
сомневайся -пустить бы пустила. И пожрать бы дала. И
выпить. Спал бы ты в тепле. А сама - к оперу, сообщить,
вот тут они, на станции, день и ночь дежурили.
  - Так бы и побежала?
  - А как думаешь? Люди все свои, советские, какие ж
могут быть секреты? Да, таких гнид из нас понаделали -
вспомнить любо.
  - Да кто ж понаделал, Стюра? Кто это смог?
  [149]
  - Не спрашивай меня. Я тебе не отвечу. Сказала - и
хватит. Сказала - чтоб ты знал - ничего бы у тебя тут
раньше не вышло. Успокоила тебя? Ну вот, теперь езжай
смело.
  Поезд уже показался в вечереющей дали. Немногие
отъезжающие потянулись к краю платформы. На станции
ударил колокол.
  Т„тя Стюра поднялась первая и крепко потопала своими
туфлями. Пот„ртый вставал медленно, как бы отклеиваясь
от скамьи, с той неохотой в ногах, с какой поднимается от
костра угревшийся лагерник на работу в мороз. Да он точно
бы и вправду м„рз - в зимней своей шапке и пальто,
наглухо замотанный шарфом. Она ему помогла с мешком и
торопливо обцеловала лицо. Он е„ обнял судорожно, уронив
мешок с плеча на локоть. И едва он влез на подножку, как
вдоль состава загрохотала сцепка и д„рнуло вагон.

0

41

Пот„ртый обернулся - испуганный до бледности, до пота
на висках, до безумных глаз.
  -Стюра!..
  - Ничего, ничего. - Она пошла рядом с вагоном. - Я
Стюра. Держись давай крепче.
  Руслан, вывалив от духоты язык, скосился им вслед. В
своей венценосной спеси мы если и зов„м их братьями, так
только меньшими, младшими, - но любой из нас, из
больших, из старших, что бы сделал, окажись он в
Руслановой шкуре и на его посту? Он бы кинулся следом?
  Он бы догнал и стащил подконвойного за полу? Распластал
бы его на асфальте, свирепо рыча? Уже та подножка, где
стоял Пот„ртый, поравнялась со станцией, уже т„тя Стюра
устала идти за поездом и повернула обратно, - ч„рная и
плоская, как мишень, неся на плече багровый закатный шар,
  - а Руслан вс„ лежал и ждал чего-то, не чувствуя
Пот„ртого отъехавшим, потерянным для себя. Когда
полетел и шл„пнулся мешок, он уже мог и отвернуться, мог
дальше не смотреть, как она подошла к Пот„ртому и,
чертыхаясь, помогла ему подняться на ноги и как они опять
обнялись на опустевшем перроне, точно бы встретясь после
разлуки.
  Она подвела его к скамье и усадила, а сама стояла перед
ним, качая головой и досадливо хмурясь. Потом сняла с
него шапку и расстегнула пальто.
  - Ну, посиди, посиди. Вот бестолковый - сдали бы
[150]
раньше билет. Ладно, будем считать - съездил,
вернулся. Теперь отдохни.
  - Нет, - сказал он, дыша прерывисто, как загнанный. -
Будем считать - и не собирался. Куда? На кой? Ты ж
пойми меня...
  - Я понимаю, - сказала она.
  Домой они возвращались долго, присаживаясь чуть не на
каждой лавочке у чьих-нибудь ворот. Пот„ртый н„с свою
шапку в руках, она несла туфли. Руслан ш„л далеко позади,
вс„ ещ„ не замеченный ими, не так уж и радуясь этому
возвращению. Знали б они, сколько прибавили ему заботы!
  Что-то же надо было делать с Пот„ртым, он изв„лся, устал
верить и ждать, вот и уйти пытался - да понял, что это
бесполезно. А там, куда Руслан хотел бы его поселить, где
только и мог подконвойный обрести покой, там неизвестно
что делалось. Ведь с того дня, как он почуял след хозяина в
конце главной улицы, он не переступал этой черты, даже и
не задумался, что же там делается, в старой зоне. Карауля
одного лагерника, он упустил что-то более важное - и
таинственными путями, тончайшими нитями это важное
почему-то привязывалось к т„те Стюре, к е„ речам на
перроне. Почему-то же он вспомнил о лагере именно тогда,
л„жа позади скамьи.
  До поздней ночи, слушая, как они шумят около своей
бутылки и как Пот„ртый вс„ что-то доказывает сл„зно и не
может успокоиться, он продолжал вспоминать и
разбираться. Сколько раз он видел, как закатывались в
тупик нагруженные платформы, кран поднимал поддоны с
кирпичами, длинные серые балки и панели, огромные
ящики с ч„рными надписями; вс„ это грузилось на машины
и куда-то везлось по знакомой ему дороге. Он для порядка
облаивал эти грузовики, - никто ему не командовал:
  "Голос!", но ведь он служил сам по себе и, значит, сам себе
временно мог командовать, - иногда провожал их до того
места, о котором так не хотелось теперь вспоминать, и ни
разу не догадался промчаться за ними до самого конца!
  Если б мог он покраснеть, так сделался бы пунцовым от
носа до кончика хвоста. Он задымился бы от стыда!
  Утро застало его в дороге. С той поры она сильно
изменилась, она расширилась и от самого пос„лка была
устлана мелким светлым щебнем. И где раньше изгибалась
по краю оврага, там теперь этот изгиб был выровнен высо-
[151]
ченной насыпью, на склоне которой урчал накренившийся
бульдозер. В лесу она текла рекою, широко раздвинувшей
зел„ные берега, - одно бы удовольствие по ней бежать,
если б не так было колко лапам. Но в сторонке, среди
деревьев, ветвились чудесные тропинки, временами то
убегая в чащу, а то опять сходясь к дороге, так что она
ненадолго терялась из виду. Да он бы и не потерял е„, от не„
так шибко разило изв„сткой и машинным угаром.
  Но лагерь его совсем ошеломил, заставил тут же сесть и
вывалить язык от страшного волнения. Ничего подобного
он не предполагал увидеть. По всему полю, выйдя далеко за
старую зону, раскинулись одноэтажные серые корпуса -
одни уже с застекл„нными высокими окнами, другие ещ„ с
пустыми про„мами, только лишь подведенные под кровлю,
третьи - едва поднимавшиеся над земл„й неровными
зубцами. Он принялся считать - насчитал шесть, а дальше
сбился. Руслан только до шести умел считать, потому что в
колонну по пять строили - если подзат„сывался шестой,
говорили: "Много!" - и прогоняли его в следующий ряд.
  Да, пожалуй, лучше было считать, что корпусов много. Но
странно: бараков почти не осталось - ну, разве два или три,
и те с выбитыми ст„клами. Осталась хозяйская казарма,
склады и гараж, а вот собачника он не увидел.
  Он кинулся искать - ни следа, ни запаха. Люди, которые
здесь похаживали и весело его окликали, так вс„
испакостили своими кострами, пролитым цементным
раствором, кислой окалиной, что и приблизительно не
определишь, где была кухня, где прогулочный дворик, а где
площадка для занятий. Ему даже показалось, что это вовсе
не лагерь, а нечто другое, а лагерь куда-то перенесли. Ведь
такое дважды случалось на его веку. Леса постепенно
редели, и вс„ дальше приходилось гонять колонны, а жилая
зона переполнялась новыми партиями, прибывающими на
лечение, и в конце концов происходило великое
переселение. Вс„ начиналось на новом месте буквально с
одного забитого кола, но когда вс„ утрясалось, приходило в
порядок, то получалось, что новый лагерь даже просторнее
и, например, собакам в н„м гораздо лучше жив„тся - в
чистых кабинах, с хорошей т„плой караульной, даже с
грелками в каждой постовой будке, - да и лагерники не
могли б пожаловаться на крепкие бетонные карцеры, в
которых
[152]
гораздо больше их помещалось, чем в какой-нибудь
бревенчатой загородке без крыши. Но в последнее лето всем
опять жилось ужасно тесно. Все из-за этого изнервничались,
а у лагерников прорезались громкие злобные голоса; они
вс„ чаще собирались толпами и подолгу не желали
расходиться. Да даже собаки понимали: переселение -
просто назревшая необходимость, иначе что-то да
произойд„т. Вот и произошло - до сих пор никого найти не
могут.

0

42

Нет, это был вс„-таки лагерь, а не что-то другое. Ведь
всегда на том месте, откуда уходили, ничего не оставалось,
одни погасшие головешки да заровненные смердящие ямы.
  Признаться, Руслану больше понравилось, что на этот раз
решили не переселяться, а здесь же и устроиться
попросторнее. Ему только показалось, что корпуса
подступили к лесу опасно близко, а некоторые даже
углубились в него, - пулем„тчик на вышке, если и заметит
беглеца, не успеет прицелиться, как тот уже скрылся в чаще.
  Да, впрочем, и вышек не было! И не было нигде проволоки -
проволоки, с которой и начиналось-то вс„, для не„-то и
забивался первый же кол!
  Он решил, что е„ потом натянут, когда вс„ будет
закончено, вс„ разместится как следует. Может быть, ещ„
много прид„тся вырубить леса, чтоб был хороший обзор. Но
где же она вс„-таки пройд„т, двойная колючая изгородь? -
у него что-то с нею никак не получалось. Лагерь, в его
воображении, пош„л разрастаться во все стороны, и
проволоку приходилось отодвигать вс„ дальше, обносить
вокруг леса, и вокруг пос„лка и станции, и вокруг всего, что
довелось Руслану увидеть. Прямо дух захватывало - ведь
тогда и луна проклятая окажется в огнестрельной зоне, и
хозяева смогут е„ сшибить или упрятать в карцер! Это было
бы славно, вполне хватит фонарей. От них меньше
беспокойства и т„мных углов.
  Что же ещ„ не устраивало его, не укладывалось в мозгу?
  Он знал, что мир велик, - в какую сторону ни побеги, а он
вс„ будет вставать тебе навстречу. Помнилось, как из
питомника в„з его хозяин в кабине грузовика и давал
смотреть в окошко - как же долго они ехали и как много
было всего! Так если мир такой большой, сколько же это
кольев надо забить, сколько размотать тяжеленных бухт? А
может быть... может быть, настало время жить вовсе без
проволоки - одной всеобщей счастливой зоной?
  [153]
Нет уж, решил он не без грусти, так не получится. Это
каждый пойд„т, куда ему вздумается, и ни за кем не
уследишь. Невозможно же к каждому приставить по собаке.
  Людей много, а собака вс„-таки редкость. Он, конечно, не
имел в виду дворняжек - этих-то больше чем достаточно, -
а настоящих собак, служебных, которых нужно отобрать,
вырастить, обучить всем наукам. Только после этого собака
сможет чему-то научить людей, которые растут безо всякого
отбора и ничему не учатся. А кроме того, как это ни
печально, некоторых собак, переставших понимать, что к
чему, и совсем безнад„жных лагерников нужно же куда-то
уводить, в жилой зоне стрелять не полагается, а куда же их
выведешь, если всюду зона? Так и так выходило - без
проволоки не обойд„шься. А где ж она будет? А где надо,
там и будет!
  И вс„ отлично устроилось. Он возвращался, довольный
всем увиденным, хоть и слишком припозднился - и
поохотиться не успел, и где-то на середине пути ждала его
луна, которую пока ещ„ никто не подстрелил. Да, видно, она
не пожелала сегодня выползти, а между тем что-то светило
ему, он хорошо различал и тропинку, и кусты, и деревья.
  Задержавшись по небольшому делу, он поднял глаза к небу
и увидел зв„зды. Вон что, решили они ему сегодня светить
  - ну, прекрасно, пусть светят. Он побежал дальше - и они
побежали вместе с ним. Он остановился - и они
остановились тоже, терпеливо ждали его. Этот фокус он и
раньше знал, но всегда приходил от него в восторг. Он
поглядел на зв„зды благодарно, хотел что-то дружеское им
пролаять - и вдруг понял отч„тливо, что поезд, которого
так долго ждут они с Пот„ртым, скоро уже должен прийти.
  Яркая вспышка озарила его мозг и высветила видение -
самое сладостное из его видений. Никогда не видел он моря,
но соль праматери нашей была же растворена и в его крови,
и хорошо помнил он, как грозно ревел океан, накатывая
бесконечные валы на серую галечную отмель, и взлетали
фонтанами всклокоченные дымящиеся гребни, а в т„мном
небе носились белые птицы, накликая беду. Посох и белый
плащ хозяина лежали на берегу, лежали его вер„вочные
сандалии и котомка с хлебом и вином, а сам он плавал за
полосой прибоя. Он выбился из сил, не мог одолеть
ревущий откат волны, он звал на помощь, и Руслан, пролаяв
ему: "Я сейчас, продержись немножко!" - бросал-
[154]
ся в толщу воды, вставшую перед ним стеною. Он пробивал
е„ мордой, ослепший, полуоглохший, слыша только
стеклянный скрежет камней, и когда уже воздух рвался из
пасти, выныривал и отфыркивался, - а потом плыл к
хозяину, полный счастья и гордости, высоко подлетая на
гребнях и скатываясь вниз по склону, вс„ ближе к хозяину,
то теряя его из виду, а то вновь отыскивая его голову среди
осатаневшей стихии.
  Очнувшись, он побежал дальше. Его жгли, подгоняли
новые заботы - надо усилить наблюдение за платформой,
надо оповестить всех собак. И грызло сомнение - поверят
ли они ему, уже давно вызывающему у них одно
раздражение? Сами погрязнув в грехе, они рады и за ним
заподозрить греховное: уже поймал он слушок, пущенный
ими, будто он служит Пот„ртому. Гнусней не могли
придумать! Но если взглянуть спокойно, так он
действительно подраспустился: подконвойному ткнулся в
колено лбом -какой позор! И он уже спохватывался в
испуге: перед Службой, накануне е„ возвращения, не может
ли и он себя кое в ч„м уличить? Служил ли кому-нибудь,
кроме не„? Нет, нет и нет. Ни от кого подачки не взял,
ничьей команды не выполнил, никому не повилял. С
чужаками - не знался, связей, порочащих служебную
собаку, не имел. Минуточку, а что такое было у него с
Альмой? Вот именно, с Альмой - без команды, без
поводка, без хозяев, которые должны при этом
присутствовать. Господи правый, да ничего же у него не
было с Альмой! Был трепетный порыв, безотч„тное
движение души, она с ним бежала рядом, как прист„гнутая,
они касались друг друга плечами, - но в голове-то она вс„
время держала своих щенков, а щенки - это уже е„ грех,
неизвестно, как она из него выкрутится. Право, он жалел
Альму, но сам-то он -чист.

0

43

Господа! Хозяева жизни! Мы можем быть довольны,
наши усилия не пропали даром. Сильный и зрелый,
полнокровный зверь, бегущий в ночи по безлюдному лесу,
чувствовал на себе ж„сткие, уродливые наши постромки и
принимал за радость, что нигде они ему не жмут, не
натирают, не царапают. Когда бы кто-нибудь взялся
заполнить Русланову анкету, - а раньше, поди, и была
такая, но канула, вместе с архивом, в подвалы "вечного
хранения", - она бы оказалась радужно сияющим листом, с
одними лишь прочерками, сплошными, душе нашей
любезными "НЕ".
  [155]
Он - не был. Не имел. Не состоял. Не участвовал. Не
привлекался. Не подвергался. Не колебался. По всей
справедливости небес, великая Служба должна бы это
учесть и первым из первых позвать его, мчащегося к ней
под зв„здами, страшась опоздать.
  И Служба ещ„ раз позвала Руслана.
 
 
 

                  5

 
               

    Он ждал - и дождался. Кто так неистово жд„т, всегда
дожд„тся. И не какой-то счастливец прин„с ему эту весть -
он сам оказался в то утро на платформе, когда загорелся
красный фонарь и чумазый охрипший паровозик, тендером
напер„д, закатил в тупик серо-зел„ные пассажирские
вагоны.
  Ещ„ стучало на стыках, ещ„ только засипело внизу, под
вагонами, а с подножек уже сыпалось, рушилось нечто
невиданное, неслыханное - с криками, гомоном, смехом,
топотом сапог и бутсов, шл„паньем тапочек, стуком
чемоданов, баулов, рюкзаков. Его оглушило, ослепило,
хлынуло ему в ноздри волною одуряющих запахов; он
вскочил и помчался, захл„бываясь лаем, в другой конец
состава -чего не случалось с ним никогда. Ну, да никогда и
не приходилось ему встречать такую огромную партию, и
такую странную, голосистую, безалаберную, да ещ„
наполовину из женщин, - этих-то зачем столько привезли!
  Но Служба пришла - и он был готов к ней; уже через
минуту он преобразился, сделался упругим, подобранным,
пронзительно-желтоглазым; шерсть на загривке вздулась
воротником, а уши и живот и кончик хвоста вздрагивали от
низкого металлического рыка. И тут же он опять пов„л себя
неприлично, но уже от радости: схватил и потащил чей-то
рюкзак, который у него с вес„лым р„готом вырвали за
лямки, едва не с клыками вместе, а он не обиделся и стал
кидаться на грудь парням, лизать их сол„ные лица, пока ему
не сунули в пасть угол колючего солдатского одеяла, - и на
это он не обиделся, хотя долго не мог отфыркаться. Ведь
они все вернулись! И притом - вернулись добровольно!
  Они убедились, что нет никакой лучшей жизни там, за
лесами, вдали от лагеря, - что и было известно всем
хозяевам и собакам, - и сами радовались своему
прозрению.
  Однако и про свои обязанности он не забывал - просле-
[156]
дить, чтоб все вышли из вагонов, остались бы только
проводники в фуражках, и чтоб отошли на два шага и
ждали, не сходя с платформы, пока не прибудут хозяева.
  Ах, как безбожно они запаздывали, а то ведь уже заранее
стояли цепочкой - каждый со своей собакой против своей
двери. Здесь, на этой бетонной плите, поездной конвой
передавал новую партию лагерному; вновь прибывших
сажали друг другу в затылок, и руки они держали на
затылках, а между рядами ходили хозяева - выкликали,
пересчитывали, ощупывали вещи; лишнее - отбиралось и
складывалось на грузовик; если кому-нибудь это не
нравилось, в дело без команды вмешивались собаки.
  Нынче же вс„ как-то выходило не по правилам: никто не
сел, вещи не положил рядышком, а с ними вместе все куда-
то повалили гурьбой, - этим они ему рвали сердце. Но он
успокоился, когда увидел, что они и не думают разбегаться,
с платформы не спрыгивают, а пошли знакомым пут„м -
по ступеням к скверику. Ему только надо было
побеспокоиться, чтоб не больно растягивались, а кого и
подтолкнуть лапами и мордой. Эта привычка -
подталкивать отстающих - откуда у него взялась? Кто
первый придумал? Ингус, наверное, в чью бы ещ„ башку
пришла такая несуразица? Потому что тем, кого он
подталкивал, это вовсе не нравилось, он-то их толкал -
побыстрей в тепло, а они шарахались и вскрикивали в
испуге - будто другой радости нет у собаки, как только
покусать, ей бы самой поскорей до тепла добраться. Ну,
потом это перенял Джульбарс - и, конечно, вс„ испортил
по своему сволочному обыкновению. Но ведь то -
Джульбарс!
  На площади, у ограды скверика, все опять сгрудились в
толпу, вещи положили на землю и повернулись лицом к
станции. Там на крыльце стояли уже два невысоких
человечка в одинаковых серых костюмах, с чем-то
малиновым под горлом, один потолще, другой похудее.
  Толстенький лишь улыбался, заложив руки за спину, тощий
же водрузил очки на нос, развернул бумажку и стал ей
говорить что-то длинное-длинное, иногда выбрасывая руку
в воздух, как будто кидал апорт, и повторял после пауз -
разика два или три: "И вот вы, молодые строители
целлюлозно-бумажного комбината..." Потом он сложил
бумажку, и как раз в это время толстенький достал руки из-
за спины и похлопал в ладоши. Тогда и все стали хлопать и
кричать "Рра-а!", а самые задние кричали "Вау!" и были
этим
[157]
очень довольны. Потом на крыльцо взош„л один из
приезжих, поставил чемодан у ног и тоже развернул
бумажку. Своей бумажке он говорил уже чуть покороче и
повторял немножко по-другому: "И вот мы, молодые
строители целлюлозно-бумажного комбината..."
Диковинные слова щекотали слух Руслану - как те, что
любил выкрикивать Пот„ртый, набравшись из своей
бутылки: "сандал", "палисандра", "белофинны"... "А
кстати, - подумал Руслан, - хорошо бы и его сюда.

0

44

Может, сбегать?"
Но сбегать-то у него уже не было времени - вот они
наговорились, намахались, накурились, подобрали вещи с
земли - которых так никто и не проверил! - и начали
выстраиваться в колонну. Вот это уже была новость - и из
приятных: они сами построились в колонну! Уже сколько
правил было нарушено, но самое главное из них - идти не
вразброд, а колонною, - они помнили и соблюли. И очень
довольный, гордый тем, что один конвоирует такую
большую партию и знает, куда вести е„, он так же
привычно, как они, занял сво„ место - с правой стороны,
ближе к голове строя.
  Колонна вышла на главную улицу. Она неторопливо
текла по е„ отверделым колдобинам, топча подорожник,
пыля тысячью ног, и светлая глинистая пыль оседала на
редких тополях и остроколых заборах палисадников. Где-то
в глубине рядов тренькнула гитара, скрежетнули гармошки,
и тотчас с готовностью выбежала впер„д девица в мужских
штанах, коротко стриженная, как мальчишка, и пошла
лицом к строю, мелко-мелко выплясывая в пыли и выпевая
крикливым надорванным голосом:
 
  Эх, дорожка торна, торна,
Ты дорожка торная!
  Милый ждал мово покору,
А я - ни-ла-корная!..
 
  Это было неслыханное нарушение, но его совершила
женщина, и Руслан потерялся - как с нею поступить. В его
колоннах эти существа были диковинной редкостью, и с
ними никаких морок не бывало, разве что они чаще
отставали, и приходилось их подталкивать. Но зато о
побегах они и не помышляли, и в конце концов он к ним
проникся безразличием. Он и эту решил не трогать, тем
более что от е„ выбега строй не разрушился. Гармошки меж
тем заскрежетали во всю мочь; девица перевернулась вокруг
[158]
своей оси и опять пошла спиною впер„д, улыбаясь во вс„
скуластое, обожж„нное загаром лицо. Она ещ„ что-то
пропела, но уже совсем беззвучно, потому что мужские
голоса густо заревели сво„: "Рупь за сено, два за воз,
д'полтора за перевоз, ах, чечевика с викою, д'вика с
чечевикою", а в других рядах - про "дан приказ ему на
запад, ей - в другую сторону", а ещ„ подалее - что "на
заборе сидит кот, поглощает кислород, оттого-то у народа
не хватает кислорода".
  А в домах приоткрывались слепенькие окошки, и из них
выглядывали - кто обалдело, а кто с приклеившейся
удивл„нной улыбкой; в палисадниках и на огородах
женщины с подоткнутыми юбками разгибали спины и
вглядывались, прикрывая глаза ладонью от солнца.
  Белоголовый старик в солдатской залатанной гимнаст„рке
подош„л к низкому штакетнику и молча, бесстрастно
смотрел голубыми выцветшими глазами. Руки его,
сжимавшие черенок лопаты, были в крупных венах и так же
темны, как этот черенок, и таким же т„мным, в глубоких
морщинах, было его лицо, а локти и открытая шея - тонкие
и белые, с голубыми прожилками. Старик долго шевелил
губами, потом погладил себя по голове и спросил:
  - Вы, такие, откуда сгреблись-то? Московские либо? Ай
не московские?
  - Всякие, папаша! - отвечали ему. - И московские, и
брянские, и смоленские. Не видал таких?
  - Видал, - сказал старик. - Тут всякие проходили. И
брянские, и смоленские. Не пели, однако.
  Он улыбнулся щербатым ртом и побр„л к своим грядам.
  Так она шла, эта колонна, - горланя, смеясь,
перекрикиваясь с посторонними, и от этого счастье Руслана
было неполно. Ему не нравились эти новые правила,
нарушавшие молчаливое торжество Службы. Но он знал,
что должен набраться терпения, эти их крикливость,
нервозность, дурашливость пройдут очень скоро, и станут
они тихими, большелобыми и большеглазыми, как бы
изнутри светящимися. И жалел он только, что не может им
сообщить, о ч„м они даже не подозревают, - какой там для
их просветления приготовлен просторный лагерь, какие
большие, просто чудесные бараки, где они, пожалуй, все-все
поместятся, ну разве что некоторых прид„тся втолкнуть, а
что нет ещ„ проволоки - то не беда, они же е„ и натянут.
  Свою
[159]
проволоку, которую не перейдут они потом, даже подойти
не посмеют, они всегда натягивали сами.
  Вдруг он увидел - отовсюду к колонне сбегаются
собаки. Они бегут из переулков, из дворов, перемахивают
через заборы, все так похожие друг на друга - с ч„рными
гладкими спинами и ж„лтыми пушистыми животами, с
одинаковым - бестолково-радостным - оскалом; даже и
языки у них, кажется, на одну сторону вывалены; все ему
некогда свои - Джульбарс, Енисей, Байкал, неразлучницы
Эра и Гильза, Курок и Затвор, Дик и Цезарь, Серый,
Смелый, Седой, Альма со своим белоглазым, - ну, этому-
то шпаку что тут за интерес? Да, впрочем, шпак не один
прибежал, выкатилась целая орава дворняжек, все эти
трезорки, бутоны, кабысдохи, милки и ремзочки, и та, что
вовсе без имени. Последним явился Люкс, которого,
впрочем, хозяева иначе как Люксиком не называли, -
существо Руслану крайне неприятное, сукоподобное по
виду, а душой растленное. В драках этот Люксик сразу
валился на спину или жаловался Джульбарсу, который ему
покровительствовал. А заслужил Люксик это
покровительство тем, что выкусывал у него блох, которых у
Джульбарса и не было, но Люксик это так изображал, что
все их как будто видели. Вот он чем и держался в стае -
подхалимствовал и потешал. Теперь он повалялся в пыли, а
потом подпрыгнул и клацнул зубами, как бы ловя
улетающую блоху, - для этого-то номера он и
припозднился. И собаки его приветствовали за это
улыбками и хвостами, тогда как Руслана они как будто и не
заметили. Ну, да не он первый сталкивался с этим странным
обыкновением толпы, которая обожает шута и тайно
ненавидит героя.

0

45

Пробегая к своему месту, Джульбарс куснул его
дружески в плечо. Руслан отвернулся и заворчал, он не
забыл той поленницы и хиляка в безрукавке. Он не был
завистлив, но сейчас остро и злобно позавидовал
Джульбарсу -всегда эта сволочь ходила первой в колонне, а
он, Руслан, только вторым, и теперь ему тоже приходилось
попятиться. И вышло ему идти у бедра какого-то малого в
новых ботинках на толстой резине - вот ещ„ и резину эту
нюхать! И вс„ же не мог он не почувствовать влажной
теплоты у глаз, не мог не признать, что бывшие его
товарищи, несмотря на сво„ отступничество, явились по
первому зову Службы. Приплелась даже ослепшая Аза и
безошибочно заняла сво„ место - она ходила четв„ртой
слева. Вс„ было
[160]
сделано, как надо, без суеты, молча. Лаяли одни дворняжки,
но те-то свой лай вели издалека, а как выкатились, то сразу
и поостыли - зрелище было им привычное, хотя и слегка
позабытое.
  Оттого, что вс„ вышло так просто, спокойно, никто из
приезжих не напугался, не стал шарахаться от собак,
пристроившихся по обеим сторонам колонны. Кое-кто
отважился их погладить - не сказать, чтобы это нравилось
собакам, но сносили, чуть только ворча. То ли обленились
они, то ли подобрели.
  - Мишка, а Мишк! - вдруг заорал этот, на резине,
тонкий и с пухлым ещ„ ртом, совсем мальчишка. - Ты
чувствуешь, какой сервис? Какой эскорт!
  - От поселкома прислали, - откликался Мишка. - Или
непосредственно от дирекции комбината.
  - Я и говорю - забота о живом человеке. Интересное
кино! Слушай, а может, они и шмотки понесут?
  - Это мысль!
  Мальчишка и впрямь положил на спину Руслану свой
рюкзак. И Руслан, опять потерявшись, тащил этот рюкзак, к
общему их веселью, пока мальчишке это не наскучило.
  - Мерси, - сказал он, приподняв кепку. - Будем по
очереди.
  Его соседка потянулась трепать Руслану загривок. Он
отворачивался, сдерживая рычание, и думал о том, как мало
они поумнели, эти помрач„нные, за сво„ долгое отсутствие.
  Если так хочется им доставить радость собаке, и
непременно руками, лучше бы убрали их за спину.
  Те, кто видел колонну со стороны, кто наблюдал это
странное шествие людей и собак, стоя на дощатых
тротуарах, или из окон, или поверх заборов, те почему-то
уже не улыбались, а смотрели молча и хмуро. Понемногу и
в колонне перестали смеяться и раздражать собак
прикосновениями и кричать без толку, и наступила наконец
тишина, в которой слышались только дробная поступь
людей и жаркое собачье дыхание. В первый миг тишина
показалась Руслану зловещей, пробудила недоброе
предчувствие -они о ч„м-то догадались! Но о ч„м же, когда
и так вс„ знали напер„д? Может быть, пожалели, что
вернулись, раздумали идти, куда их ведут, и сейчас кинутся
в побег? Он оглянулся, увидел плутоватую морду Дика, с не
зажившей ещ„ после битья ссадиной, за ним, держа
интервал, ш„л вперевалку спокойный рослый Байкал,
дальше, мелко по-
[161]
д„ргивая лопатками, трусила Эра; все были заняты делом,
для которого родились и выучились, никто не терзался
предчувствиями, и он тоже успокоился и посмотрел впер„д
  - где кончалась улица и взбегала на холм пустынная
дорога к лагерю. Он понял - они вернулись! Они по-
настоящему вернулись! И то была величайшая минута
жизни Руслана, зв„здная его минута. Ради не„, этой минуты,
жил он голодным и бездомным, грелся на кучах шлака и
вымокал под весенними дождями, и ничего не принял из
чужих рук - ни еды, ни даже крова; ради не„ сторожил
Пот„ртого и презрел хозяина, оказавшегося предателем. В
эту минуту был он счастлив и полон любви к людям,
которых сопровождал. Он их провожал в светлую обитель
добра и покоя, где стройный порядок излечит их от
всяческих недугов, - так брат милосердия провожает в
палату больного, чей разум пошатнулся от чрезмерной
заботы ближних. И эта любовь, и гордость так ясно
читались в широкой, от уха до уха, ослепительной улыбке
Руслана.
  Ещ„ с этой улыбкой он оборачивался, пораж„нный
мгновенной слабостью, услышав глухое рычание и жуткий,
точно предсмертный, человеческий вопль. Ещ„ он
улыбался, когда уже чувствовал себя самым несчастным из
псов, вс„ поняв сразу. Случилось то, чего не могло не
случиться, потому что на главной улице пос„лка находились
все его магазины, торговые палатки и ларьки, и никто не
напомнил вернувшимся, что им ни в коем случае нельзя
выходить из строя. С самого начала не было хозяев, чтобы
прочесть им такую понятную инструкцию - не долдоня в
бумажку: "Комбинат... целлюлоза... и вот вы... и вот мы...",
а коротко и вразумительно: "Шаг вправо... шаг влево...
  конвой стреляет без..." А ведь е„ приходилось читать этим
помрач„нным каждый день, при каждом построении,
потому что к следующему построению они могли и забыть.
  Мимо него, прочищая глотку, не спеша протрусил
Джульбарс. Он взял с собой Дика. Руслана они оставляли
стеречь ещ„ не потревоженные ряды. А там - уже вс„
смешалось: злобный лай, вопли укушенных и только ещ„ от
страха, глухие удары - с хрипом, с натужным
придыханием, - так бывает, когда бьют под брюхо. В
каком-то оцепенении наблюдал он свалку в пыли, мельканье
оскаленных пастей, падающих тел, кулаков и ног, вещей,
которыми люди старались отбиться от разъяренных собак.
  На
[162]
миг он ощутил прилив азарта, радостно-злобного, вс„
окрашивающего в ж„лтый цвет, но тут же прилив отхлынул,
осталась сосущая тоска - оттого, что вс„ получилось так
нелепо. Он вспомнил по рычанию, кто вс„ начал: ретивая
Гильза, любительница крайних мер; она сразу валит и - к
горлу. Ну, и тут же, конечно, кидается Эра. Не предупредят,
не затолкают обратно в строй - плечом или лбом, не
возьмут хоть за коленку для начала... Ох, да мало ли
способов заставить человека подчиниться, не беря его за
горло!
  Он следил за свалкой почти безучастно, озабоченный
лишь тем, чтобы никто не вышел из его рядов. Никто
поначалу не выходил, и вдруг с криком выскочила девица -
соседка того мальчишки на резиновом ходу. Руслан не успел
е„ задержать - да, впрочем, и не увидел в том опасности.

0

46

Но она вернулась, схватила за локоть своего спутника,
совсем как будто остолбеневшего, потащила из строя.
  Руслан кинулся между ними и прихватил ей коленку. Она
отскочила с визгом, немало его удивившим. Даже и
молниеносно, когда церемониться некогда, он умел так
сомкнуть челюсти, чтобы и кожи не поцарапать. Зато е„
спутнику, высунувшемуся на полшага, не понадобилось и
такого внушения. Руслан лишь привзд„рнул дрожащие
губы, и мальчик уже стоял где надо, обиженный донельзя,
но и напуганный до той же меры. Руслан к нему проникся
чувством, чуть большим, чем доверие, - хороший мальчик,
сразу усвоил, что к чему.
  Но тут же он увидел нечто поразившее его: Джульбар-са,
выбегающего из схватки, - с кровавой пастью, с
розовостью в кабаньих глазках, но - уходящего, когда там
ещ„ никакого порядка не было. Поодаль прихрамывал
всплакивающий Люксик. Пожалуй, он преувеличивал свои
страдания, боевых следов на н„м не замечалось, зато на
Джульбарсе их было не счесть, и он на них не то что не
обращал внимания, он хрипел от восторга!
  Мотнув башкою, он позвал Руслана за собой. Они все
вместе добежали до угла переулка, но здесь Руслан
остановился. Остановился и Джульбарс. Теперь стало
видно, что не от одного восторга он хрипит, но скорей от
усталости, что его тушу едва держат дрожащие лапы и так
хочется ему прилечь! Теперь, не при хозяевах, он мог это
показать. Руслан его понимал - и вс„ же требовал
вернуться. Он знал: собаки будут биться, пока бь„тся
Джульбарс;
[163]
пусть он устал, остарел, обленивел, но пусть хоть слышится
его командный рык - никто не посмеет уйти. Джульбарс
едва выдерживал его взгляд - не выдержал Люксик: забыв
про свою хромоту, подскочил к Руслану и с ярой злостью
укусил в шею. Джульбарс, освирепев, двинулся покарать
Люксика, а тот уже отскакивал, жалуясь, что и так наказан,
прихватил невзначай колечко на ошейнике.
  Ещ„ раз они встретились глазами; Джульбарс - даже с
какой-то жалостью. Не любил он этого неистового, но тут
уже они перестали и понимать друг друга. Ну, накусались
вволю - и по домам, дальше - не наше собачье дело,
когда хозяева давно отступились. Да наконец, по праву
старейшины он освобождал Руслана с его поста. Вс„
напрасно -неистовый уже возвращался. Джульбарс глядел
ему вслед и горестно тряс башкой. Потом, рыкнув на
Люксика, чтоб сгинул, пош„л по переулку. Он уходил в
свою старость царственной львиной побежкой, роняя
каплями свою и чужую кровь, радуясь и тоскуя, что это - в
последний раз.
  Руслану же предстояло ещ„ удивиться: он застал свои
ряды такими же, как и покинул. Непостижимо и нам,
грамотным, но давняя, древняя наша привычка к строю
оставила голову колонны почти не разрушенной. Ведь
никто не приказал разойтись! Он побежал вдоль рядов,
предупредительно рыча, выравнивая, заглаживая строй.
  Вс„ побоище разыгралось у пивного ларька, но теперь
оно перекинулось на другую сторону улицы; там почти всей
сворой бились собаки, нападая и ув„ртываясь, иногда
отскакивая на дощатый тротуар дух перевести, а хвост
колонны вс„ наползал, топча и давя упавших. Здесь, на его
стороне, был как будто порядок. В спокойных позах,
спинами опершись на прилавок, стояли трое, держа каждый
в одной руке по кружке с ж„лтеньким, а в другой по рыбке с
зав„рнутой шкуркой. Они были из местных и для Руслана
интереса не представляли; к тому же они вежливо убрали
ноги, давая ему пройти.
  Странно, он не увидел ни Эры, ни Гильзы, - хотя где же
им ещ„ надлежало быть? Закон простой - пока одни
бьются, другие держат вс„ остальное стадо. Но он их не
слышал и среди бившихся сейчас в смертельной злобе. Зато
увидел пролом в штакетнике, куда уходил их след. Когда
отсюда выдирали жердинки - побить неразлучниц, так
этим лишь облегчили их бегство; какими жердинками их
побь„шь -
[164]
оглобли нужны! Но вот, значит, как - самые ретивые,
которые вс„ и начали, первыми и ушли. А чуть подальше
пролома он смог увидеть их работу. Сам ли сюда приполз
этот человек, одолев канаву, или притащили его и посадили
к штакетнику, но обработан он был на совесть. Обеими
руками он держался за горло, сквозь пальцы на белую
разодранную рубаху сочилась кровь, глаза были мутны,
голубая бледность проступала даже сквозь загар. Это они
ещ„ поспешили, а то бы он не сидел.
  Зверь и человек встретились взглядами. Человек сначала
силился понять, не в бреду ли он видит клыкастое
чудовище, от которого его отделяла лишь канава, потом в
глазах появились отчаяние и мольба, по лицу поползли
крупные капли пота. Зверь же смотрел с угрюмым укором:
  ты вс„ забыл, какой лагерный п„с кинется на лежачего без
команды? Он пряднул ушами, что было признаком мира, и
отвернулся. И тотчас проскочила женщина - в ч„м-то
цветастом, с белым в руках. Она торопилась к раненому и
не заметила Руслана. Но памятью бокового зрения, чуть
запоздало, вспомнила его и оглянулась. Появившийся так
неслышно и такой спокойный, он испугал е„ сильнее, чем
если бы рычал и кидался. Медленно попятясь, с
расширенными ужасом глазами, что-то бормоча, она
прислонилась спиной к боковой стенке ларька, а руками
машинально сворачивала свою белую тряпку в жгут. Этим-
то жгутиком она надеялась отбиться!
  Он уже хотел пройти, когда жестокий, дыхание
отбивающий удар сшиб его с лап, отбрасывая к той же
стенке. Он удержался лишь тем, что привалился боком к
коленям цветастой. Дико завизжав, она принялась хлестать
его своим жгутиком - от этого он только уверился
мгновенно, что е„-то ему опасаться нечего.

0

47

Кто же из троих, надвигавшихся с искаж„нными лицами
и увесистыми своими пожитками в руках, ударил его под
брюхо? Да, впрочем, это было и неважно. Просто пришло
его время вступить. Всех их он оценил одним коротким
взглядом. Один был раненый, с прокушенной рукою, только
что он лежал, заваленный Байкалом, теперь бред„т, ничего
ещ„ толком не соображая. Другой - невысокий,
коренастый, с непроницаемым круглым лицом, на котором
почти не видно запухших глазок, - был опасен по-
настоящему, таких нелегко завалить, и думают они
медленно, поэтому отступать не торопятся. А третий - был
его
[165]
мальчик, его обиженный пухлогубый мальчик с рюкзаком,
на резиновых подошвах. Один раз ему простили нарушение,
зачем же он снова ввязался? Зачем нападали они втро„м,
если только один чего-то стоил?
  Вот зачем! Они переговаривались со своей цветастой,
ободряли е„, они шли е„ выручать. Самое нелепое, что он ей
никакого зла не желал, она ему была безразлична. Просто
она оказалась между ним и канавой, которую не
догадывалась перепрыгнуть или не решалась - ей бы тогда
пришлось повернуться к нему спиной. Как же вс„ глупо
сложилось!
  Он пош„л на них, оскалясь, слегка припадая на задние
лапы. Они отступили - вот уж нападения они не ждали, -но
отступили не все. Коренастый остался. Но так ведь Руслан и
рассчитывал и для того припадал, чтобы прыгнуть.
  Он вс„ же повалил коренастого, но тот успел выставить
круглое плечо, тв„рдое, как дерево. Было ошибкой терзать
это плечо, но Руслан уже начал стервенеть, - если б тот
хоть закричал! Коренастый же молча, не торопясь,
высвободил обе руки и взял его за шею. Вот отчего мир
делается тусклым и вс„ внутри обжигает холодом.
  Бессильно царапая грудь коренастого когтями, он рвался, и
что было сил напруживал шею, даже не слыша ударов по
спине, точно она одеревенела. Услышал лишь, когда
обрушилось на голову тяж„лое и плотное и острым рассекло
надглазье. Но, верно, тем же добрым станковым рюкзаком
досталось по пальцам и коренастому, хватка его ослабла, и
Руслан, рванувшись, высвободился, глотнул воздуха,
отскочил к стене ларька. Цветастой там уже не было.
  Колонна разваливалась, она превращалась в сущее
безобразие, в кошмарную горланящую толпу, которая вся
собиралась на той стороне улицы. Оттуда ещ„ слышались
голоса тр„х или четыр„х собак. Да, всего лишь тр„х-
четыр„х, во главе с Байкалом. Он хороший боец, Байкал,
спокойный, храбрый и сильный, он не суетится и долго не
уста„т, и умеет других заразить своим спокойствием, - но
если б то был Джульбарс! Да все бы они легли, но укротили
стадо.
  Однако ж те трое, с которыми он вовсе не выиграл
схватку, опять подступали. Коренастый встал спокойно и
молча, даже не держась за сво„ плечо, - Руслан понял, что
дело серь„зно.
  [166]
Их всех опередил четв„ртый, появившийся откуда-то
сбоку. Он был в солдатской гимнаст„рке и галифе, в
солдатских же сапогах, с короткой, соломенного цвета,
ч„лкой. И по тому, как он подходил, широко расставляя
руки, чтобы схватить за ошейник, как говорил,
подсвистывая, властно и ласково: "Ко мне, мой хороший,
поди ко мне", Руслан догадался, что ему приходилось
обращаться с собаками. Прежний Руслан, пожалуй, и
послушался бы солдата, но не нынешний, принявший
отраву из рук предателя. Солдат из породы хозяев, который
был с помрач„нными заодно, был враг ещ„ хуже, чем они,
много хуже!
  И вот что видел он краем зрения - Дика, вылезшего из-
за чьих-то ног, ковыляющего через всю улицу к подворотне.
  Переднюю лапу, окровавленную, он держал на весу. А сзади
шли двое лагерников и колотили его по спине жердинами.
  Разъярясь, он оборачивался и кидался, но всякий раз
забывая про свою лапу, и с воем валился наземь. Колотили
слепую Азу, беспомощно тыкавшуюся в забор, - неужели и
она сражалась? И вс„ это видел солдат - и после этого: "Ко
мне, мой хороший"?!
  Солдат лишь в последний миг оставил свои попытки,
заслонился локтем, и Руслан, впившись & него, вместе с
солдатом повалился в пыль. Солдат извивался под ним и
стонал, слабо отпихиваясь другой рукой; пожалуй, он
сдался, но вокруг собирались его сообщники, они били
носками под ребро, хватали за хвост и за уши. Руслан
выдержал это и не отпустил локоть. Да вс„ это было ни к
чему, он понял, что не устрашит их, даже если перегрыз„т
солдату кость, следующего нужно брать за горло. И едва
они замешкались, отскочил рывком - отдышаться,
оглядеться.
  В совершенном отчаянии увидел он Альму, уходившую в
пролом, - право, е„ белоглазый уходил достойнее, сумел
даже тяпнуть хорошенько лагерника, наседавшего с палкой;
ему бы ещ„ выучку, белоглазому, кто ж за ногу бер„т, когда
палка в руке! - увидел сквозь проредь толпы Байкала,
загнанного уже в переулок, нападавшего оттуда - на две
жердины, которые ему с р„готом совали в пасть... Это было
вс„, он, Руслан, оставался один. Один - чтобы согнать в
колонну вс„ разбредшееся, орущее, вышедшее из
повиновения стадо! - и хоть не до лагеря довести, на это
[167]
он уже не надеялся, но удержать здесь до подхода хозяев -
должны же они были когда-нибудь появиться!
  Сзади его прикрывала стена ларька. Тех троих у прилавка
можно было не опасаться - за вс„ время они, кажется, не
переменили поз и смотрели на происходящее с похмельным
изумлением, - не опасаться и той женщины, что стоит за
забором, опершись на лопату и скорбно сморщив лицо,
коричневое от солнца. Опасней всех был солдат, уже
севший в пыли, прижав к животу прокушенный локоть, -
этот-то кое-что знал о Службе и мог их всех, подлый
предатель, подговорить, научить, - но, кажется, он
слишком занят своей раной. И ещ„ оставался низкий забор,
через который можно перемахнуть при случае, обхитрить
погоню, забежать с другой стороны. Вот вся была его опора.

0

48

А толпа надвигалась уже на него одного, сходилась
полукругом, со злобными лицами, с палками и тяж„лыми
своими пожитками в руках.
  Он зарычал - грозно, яростно, исступл„нно, показывая,
что не шутки он с ними будет шутить, но убивать их, и сам
готов умереть, - и пош„л на них, оскаливая дрожащие
клыки. Они остановились, но не отпрянули. Нет, он не
устрашил их. Напрасно он кидался - то на одного, то на
другого, - они ув„ртывались или выставляли впер„д
рюкзаки, заходили со стороны и пыряли жердинами в бока,
или нарочно открывались, дразня своей досягаемостью,
чтоб сунуть ему в пасть брезентовую куртку или плащ. Он
понял - они его нарочно выматывают, пока другие, за их
спинами, разбегаются кто куда.
  Хоть одного из них нужно было взять по-настоящему.
  Так его учили хозяева, учил инструктор и серые балахоны:
  лучше взять одного по-настоящему, чем кое-как пятерых.
  Но он видел мир уже сильно ж„лтым - ж„лтыми траву и
пыль, ж„лтым синее небо полудня, ж„лтыми их лица и свою
же кровь, сочащуюся из рассеченного надглазья, - а в
таком состоянии не было ему врага опаснее, чем он сам. Он
выбрал мальчика, который отчего-то больше всех его злил,
хотя держался поодаль и только смотрел, - но, может быть,
потому и выбрал, что это бы всех поразило сильнее и
удержало б надольше. И когда двое к нему кинулись, он их
обхитрил, проскочил между, кинулся к своей жертве.
  Длинное тело Руслана вытянулось в прыжке, неся
впереди оскаленную, окровавленную морду с прижатыми
ушами. Но ещ„ в прыжке он почувствовал, что промахн„т-
[168]
ся. Он видел теперь одним глазом, другой ему залила кровь,
и он не рассчитал расстояния, прыгнул слишком рано.
  Мальчик вскрикнул дико, совсем по-звериному, и звериный,
мгновенно в н„м проснувшийся инстинкт согнул его тело
почти вдвое. Руслан, проехав по нему животом,
перевернулся через голову и покатился в пыли. Тотчас же,
не давая встать, упали ему на спину две жердины, и кто-то,
невесть откуда взявшийся, с размаху, со всей силой,
обрушил на спину тяж„лый, окованный по углам баул.
  После такого удара - какая же сила поднимет зверя с
земли? Страх перед новым ударом? Но больше они его не
били, и он почувствовал: останься он лежать, его уже не
тронут. Страх за дет„нышей - поднимет, но их не было в
жизни Руслана, и не знал он этого чувства. Зато другое он
знал, нами подсунутое, - долг, который мы в него
вложили, сами-то едва ли зная, что это такое, - и этот-то
долг его понуждал подняться.
  В пасть ему набилось пыли - задыхаясь ею,
откашливаясь, он неимоверным усилием выпрямил
передние лапы и сел. Но большего не смог - и не этим
ужаснулся, а что они сейчас догадаются. Они сошлись
совеем близко, он мог бы их достать, но не делал этого, а
только вертел головой, скалясь и хрипло рыча.
  - Хрен с ним, ребята, не надо дразнить, - сказал
солдат. Он вс„ сидел в пыли, раздирая рукав и заматывая
локоть. -Он служит.
  - Никто не дразнит, - сказал мальчик. И возмутился: -
Так это он, оказывается, служит? Какая сволочь!
  - Да никакая, - сказал солдат. - Учили его, вот он и
служит. Дай Бог каждому. Нам бы с тобой так научиться. -
Он усмехнулся, кривясь от боли. - А я, между прочим, себе
бы такого взял.
  - Так он же и вас как будто...
  - Вот за это бы и взял. Не суйся! Не хозяин! Солдат стал
затягивать зубами узелок на рукаве. Мальчик подош„л к
нему.
  - Вам помочь? Там уже машину вызвали. Человек
двадцать раненых!
  - Ну, раз машину, - сказал солдат, - значит, без тебя и
помогут. А о потерях, друг мой, всем так громко не
сообщают. Просто говорят: "Есть потери".
  Руслан сидел, изо всех сил упираясь лапами и опустив
[169]
голову. Изредка он ещ„ рычал - напомнить, что он не
сдался, - но не понимал, почему они медлят. Или не
догадываются, что встать он не может?
  Таким его и увидел Пот„ртый - сидящим в крови,
жалким и страшным. Бока его вздымались и опадали,
дымясь. А задние лапы были откинуты в сторону так
нелепо, с такой странной гибкостью в спине, которая
заставляла думать, что в позвоночнике появился сустав. Но
то была ошибка Пот„ртого, роковая для Руслана.
  - Хребтину-то зачем было ломать? - спросил
Пот„ртый. - Это ж не обязательно. Эх, молодость! Любите
вы драться, ребята. И - насмерть! И - насмерть!
  - Да, погорячились, - сказал солдат.
  - Вы ещ„ говорите! - опять возмутился мальчик. -
Тут такое было! Вы же не знаете.
  - Какое тут было, - сказал Пот„ртый, - это уж я знаю,
тебе не пришлось.
  - Оба знаем, - сказал солдат.
  Пот„ртый подош„л к Руслану, хотел его погладить. И
страшная эта голова поднялась, привзд„рнулись дрожащие
губы, и обнажились клыки. Обычно бывало достаточно
такого предупреждения, чтоб человек вс„ понял и стал на
место. Пот„ртому, впрочем, чуть больше можно было
отпустить времени - чтоб свыкнуться с мыслью, что
никогда, ни одной минуты, не был он хозяином Руслану.
  Пот„ртому этого времени не понадобилось. Он отшагнул
в строй быстро, как только мог, - или на то место, которое
прежде было строем.
  - А ты е„ не забыл, - сказал солдат, усмехаясь, -
службу-то помнишь! Только ещ„ - руки назад.
  Пот„ртый ему не ответил.
  Должно быть, и мальчик что-то понял, он смотрел
грустно и задумчиво.
  - Да, но что же с ним делать? - спросил он, глядя на
всех растерянно. - Так же нельзя. Надо к ветеринару...

0

49

- Ты сме„шься, - сказал Пот„ртый, - какой ветеринар
ему хребет свинтит!
  - А это мы сейчас штангиста попросим, - сказал
солдат. - Ты, штангист! - это он окликал коренастого. -
У тебя зуб на него ещ„ не прош„л? Бери лопату и шуруй.
  Надо, понимаешь? Родина велит.
  Коренастый лишь коротко взглянул на Руслана
запухшими глазками и пош„л к забору. Женщина сразу
послуш-
[170]
но отдала ему лопату и отошла. Но ей вс„ было видно
сквозь большие щели в штакетнике.
  Коренастый повертел лопату так и этак. Она казалась
совсем игрушечной в его могучих вздутых руках. Но,
должно быть, ему никогда не приходилось убивать, и он не
знал, как это делается, да и не хотел этого.
  - Зачем же так? - спросил мальчик. - Неужели тут
ружья ни у кого не найд„тся?
  - Нету, - сказал Пот„ртый. - Тут ружья никто не
держал. Не разрешали.
  Все расступились перед коренастым. Руслан перестал
рычать и опустил опять голову. Он увидел, как ноги в
пыльных сапогах расставились пошире, мелькнула тень от
взнес„нной лопаты, и внезапно его охватила ярость - уже
своя, нами не внуш„нная. Уже он понял, что никого ему не
удержать, они его победили, - но за свою жизнь зверь
сражается до конца, зверь не лижет сапоги убийцам, - и он,
вскинув голову, рванулся навстречу лопате и схватил
клыками железо.
  Как ни было это больно, но зато он увидел побледневшее
лицо коренастого, растерянность в его запухших глазках.
  - Ну, сил„н! - сказал коренастый, вырвав лопату и
усмехаясь виновато, как усмехался, наверное, когда его
упражнения не давались ему с первой попытки. - Ну, чего
с ним делать?
  - А чего делаешь, то и делай, - сказал Пот„ртый. -
Надо ж добить. Не жилец он. Некуда ему жить.
  Коренастый, быстро багровея, снова зан„с лопату. Он
заш„л сбоку, где Руслан не мог его видеть, и опустил е„ с
хриплым, выдохом, наискось. Руслан, обернувшийся на этот
выхрип, ещ„ успел увидеть, как она блеснула -тускло и
холодно, как вылизанное донце алюминиевой миски...
  Потом они вдво„м, коренастый и мальчик, взяли его за
передние лапы и поволокли к канаве, оставляя прерывистую
красную дорожку, спекавшуюся пыльными шариками. Но,
поскольку владельцы домов активно возражали, чтобы
против их окон оставляли падаль, им пришлось тащить его
далеко за крайний дом и там сбросить с насыпи, нарытой
бульдозером.
  Туда же швырнули лопату, испачканную слюной и
кровью.
  [171]

 
 

                  6

 
               

    Слепая Аза вылизала ему раны на боках и спине и
страшную глубокую рану около уха, повыла над ним,
судорожно вздымая к солнцу безглазую морду, и ушла - не
надеясь, что Руслан верн„тся из своего забытья.
  Однако он вернулся. Покажется невероятным, что с
контуженной спиной, опираясь на передние лапы, а задними
лишь едва подгребая, он одолел и щеб„ночную насыпь, и
весь обратный путь до станции. Но так покажется, если не
знать, как упорно, устремл„нно и безошибочно уползает
любая тварь, застигнутая несчастьем, туда, где уже
пришлось ей однажды перемучиться и выздороветь.
  Пожалуй, будь Руслан в сознании, он не стал бы этого
делать. Но сознание его померкло, и лишь одно в н„м
держалось - тот закуток у каменной оградки, между
уборной и мусорным ящиком, где перемог он тогда отраву.
  Послеполуденный зной загнал людей под сень ставень, в
прохладу комнат с обрызганными водой полами, на улице
ни души не было. Ополоумевшие от жары дворняги
дремали в будках и под крылечками и не подавали голоса,
когда Руслан проползал мимо их дворов по деревянным
мосткам. Но ближе к сумеркам, выдрыхавшись, они
проявили к нему интерес. Они-то его и привели в чувство.
  Ко всему случившемуся, ему предстояло подвергнуться ещ„
и этому страданию, самому унизительному, - его ещ„
должны были потрепать эти милки и чернухи, эти бутоны и
кабысдохи, которыми некогда он пренебр„г. Не знал он, как
уязвил их самолюбие. Не уч„л и подлейшего собачьего
свойства, - да, впрочем, наверно, и объяснимого для этих
маленьких существ, не способных себя защитить и часто
унижаемых человеком, - нападать скопом на
поверженного, обессиленного, и чем крупнее он, тем с
большим азартом и наслаждением.
  Но странно, зачастую атаки их кончались ничем или
оказывались слабее, чем он страшился, слыша их
клокочущие яростью голоса. Что-то не давало им
разделаться с ним вполне. Кто-то могучий, шедший рядом с
ним со стороны его ослепшего глаза, - может быть. Альма
или Байкал, он не мог теперь узнать по голосу, - всякий
раз отбивал их атаки или же частью принимал на себя, а
остальной пар эти шавки стравливали, кусая друг друга.
  Потом их отогнал сердобольный прохожий. Они удалились
охотно и
[172]
очень довольные: в конце концов им и надо-то было куснуть
по разику - потом ведь можно похвастаться, что и не по
разику!
  Немного позднее, одолевая площадь, он увидел своего
защитника - и тогда подумал, что, наверно, лучше б было
остаться под насыпью. От оравы разъяренных шавок его
защищал Трезорка - тот Трезорка, низкорослый и с
раздутым животом, от которого помощь принять считал бы
он ещ„ вчера за унижение.
  Трезорка с ним был до конца этого пути. И когда не
заворачивались в закуток задние лапы Руслана, Трезорка же
оказал ему и эту услугу. Теперь с тр„х сторон Руслан был
огражд„н, с четв„ртой - надеялся защититься. Трезорка
мог уйти. Но он ещ„ сидел, отдыхая, изредка крупно
вздрагивая и всхныкивая - от непрошедших испугов и
многих покусов. Что-то ему хотелось узнать напоследок, о
ч„м-то он спрашивал грустными и укоряющими глазами, -
пожалуй, вот о ч„м: "Зачем ты это сделал, брат?"
Руслан попрощался с ним, взмахнув головою -
страшной для Трезорки головою, с залитым кровью глазом,
  - и тот понял, что спрашивать не к чему, нет ответа и
самому Руслану. И понял, что надо уйти немедля, - то, что
будет сейчас происходить с Русланом, всего страшнее и
важнее всего, о ч„м хотелось бы знать, и этого не должен
видеть никто. Он ушел пятясь, взъерошенный от страха, а
завернув за ящик, побежал с воем, которого сдержать не
мог.

0

50

Иногда видишь, как бежит в надвигающейся темноте по
середине улицы собачонка, подвывая судорожно и глухо,
будто сквозь сомкнутые челюсти, и будто от кого-то
спасаясь, хотя никто за ней не гонится. И покажется, что
спасается она от себя самой - за край такой бездны она
заглянула неосторожно или по любопытству, куда не надо
заглядывать живому, и такой тайны коснулась, от которой
зазнобит е„ в самом т„плом логове. Трезорка ун„с с собой
лишь начало тайны и уже был приговор„н - не согреться,
не притронуться к еде, не откликнуться на зов хозяйки, а
забиться в самую т„мную и глухую щель, носом уткнувшись
в угол и зажмурясь. Но и там не порв„тся нить, связавшая
его с Русланом, и там не схоронится он и будет коченеть от
страха, слыша сво„ разросшееся, громко стучащее сердце и
не зная, что его удары совпадают с ударами другого сердца,
  - и так будет, покуда то, другое, не оста-
[173]
новится; тогда лишь порв„тся связь и даст ему,
обессилевшему, измученному, забыться сном.
 
 
 
  Трезоркин затихающий вопль был не последним звуком,
обеспокоившим Руслана. Ещ„ долго он слышал
приближавшиеся шаги и голоса, грохала над самым ухом
крышка ящика, шуршало и брякало опоражниваемое ведро,
  - всякий раз он замирал, затаивал дыхание, но, милостью
судьбы, его не замечали. Да и заметив, приняли бы за серую
груду тряпья или мусора.
  Он ждал ночи, а с нею тишины и безлюдья, - что-то ему
необходимо было вспомнить, поймать ускользающее.
  Обреч„нный не знать, что с ним произойдет ещ„ до утра, он,
однако, к чему-то готовился, куда-то ему предстояло
вернуться - не туда ли, в ч„рное небытие, из которого он
явился однажды? И время Руслана потихоньку тронулось
вспять.
  Замелькали его дни - почти одинаковые, как опорные
колья проволоки, как барачные ряды, - его караулы, его
колонны, погони и схватки; они так и помнились ему -
окрашенные злобной желтизной, и всюду был он узник -на
поводке ли, без поводка, - всегда не свободен, не волен. А
ему хотелось сейчас вернуться к первой отраде зверя - к
воле, которую никогда он не забывает и с потерею никогда
не смирится; он спешил дальше, дальше и наконец достиг,
пробился к ней, увидел себя в просторной вольере
питомника, увидел розовые с коричневыми крапинами
сосцы матери, заслуженной суки-медалистки, и пятерых
своих братьев и сест„р, борющихся, валяющих друг друга
на мягкой подстилке. Сквозь сетку, занимавшую целиком
стену, видны были яркая зелень, ж„лтый песок и
пронзительная синева, - а саму сетку они не замечали, не
задумывались, зачем она. Но вот к ней подошли с той
стороны, отворили сетчатую же дверь, и вош„л он -
хозяин. Он вош„л с другим человеком, уже знакомым,
которые до этого часто приходил с кормушкой для матери и
подметал в вольере своей нестрашной метлой. Это впервые
Руслан увидел хозяина - молодого, сильного, статного, в
красивой одежде хозяев и с прекрасным, божественным его
лицом, с грозно пылающими глазами, налитыми, как
плошки, мутной голубой водой, - и впервые почувствовал
безотч„тный страх, от которого не спасала и близость
матери.
  - Выбирай, - сказал человек с метлой.
  [174]
Хозяин, присев на корточки, долго смотрел, а потом
протянул руку. И вдруг пятеро братьев и сест„р Руслана
поползли к этой прост„ртой руке, покорные, жалобно
скулящие, дрожа от страха и нетерпения. Мать,
повеселевшая, гордая за них, подталкивала их носом. И
только он, Руслан, взъерошился и зарычал, отползая в
т„мный угол вольеры. Это он впервые в жизни зарычал -
убоявшись руки хозяина, е„ коротких пальцев, поросших
редкими рыжими волосками. А рука миновала всех,
потянулась к нему одному и, взяв за загривок, вынесла к
свету. Грозное лицо приблизилось - то лицо, которое будет
он обожать, а потом возненавидит, - оно ухмылялось, а он
рычал и выворачивался, взд„ргивая всеми лапками и
хвостиком, полный злобы и страха.
  В этом положении ему предстояло узнать сво„ имя - не
то, каким его звала мать, отличая от других своих детей, -
для не„ он был чем-то вроде "Ырм".
  - Как ты его записал? - спросил хозяин.
  Человек с метлой подош„л поближе, вгляделся.
  - Руслан.
  - Чо это - Руслан? Так охотничьих кличут. Я б его
Джериком назвал. Хотя есть уже один Джерри. Хрен с ним,
пущай Руслан. Слыхал - хто ты есть? Чо крутисси -не
доверяешь дяде?
  Двумя пальцами раздвинул он щенку пасть и посмотрел
н„бо.
  - Трусоват вроде, - заметил человек с метлой.
  - Много ты понимаешь! - сказал хозяин. -
Недоверчивый, падло. Вот кто будет служить. У, злой
какой! Аж обоссалси. - И, засмеявшись, щ„лкнув больно
по голому ещ„ пузику, положил Руслана в тот же угол,
отдельно от всех. - Вот этого пусть покормит ещ„
маленько. А этих -топи. Лизуны, говно.
  И мать, уже не глядя на них, подгребла к себе одного
Руслана. Пятерых, отвергнутых ею, положили в ведро и
унесли, принесли чужих - оголтело жадных, которые
должны были е„ измучить уже прорезавшимися зубами, -
всех она приняла и облизала, преданно глядя в лицо
хозяину.
  Отчего не кинулась, не загрызла? Увидев себя прежним,
беспомощным, он опять не мог понять е„ ясности,
ненаморщенного е„ чела. Опять, объятый ужасом, рвался
спасти своих добрых братьев и сест„р - и падал, придав-
[175]
ленный е„ тяж„лой лапой. Какой же сговор был между нею
и хозяином, какую же зловещую тайну она знала, что так
покорно отдавала смерти своих детей? - ведь для звериной
матери все отнятые у не„ дет„ныши уходят в смерть, и
никуда больше!
  Та зловещая правда сегодня ему открылась, когда,
сбитый ударом, увидел он троих, надвигавшихся с
искаж„нными лицами, и когда обрушился рюкзак, и когда
взлетела лопата, и Пот„ртый сказал: "Добей". Никогда,
никогда в этих помрач„нных не смирялась ненависть, они
только часа ждут обрушить е„ на тебя - за то лишь, что ты
исполняешь свой долг. Правы были хозяева - в каждом,
кто не из их числа, таится враг. Но и в их числе - разве
были ему друзья? Один лишь инструктор, ставший потом
собакой, и был по-настоящему другом, но что же он лаял
тогда, в морозную ночь, под вой метели? "Уйд„мте от них.
  Они не братья нам. Они нам враги. Все до одного - враги!"
Так вс„, что случилось сегодня, провидела она, мудрая сука,
обреч„нная за свою похл„бку рожать и вскармливать для
Службы злобных и недоверчивых? Так потому и не
терзалась, что знала - те пятеро, уплывавшие от не„ в
жестяном ведре, удостаивались не худшей участи?
  ...Всякая тварь, застигнутая несчастьем, уползает туда,
где уже пришлось ей однажды перемучиться и выздороветь.
  Но Руслан приполз сюда не за этим, и его не могли бы
спасти ни целительная слюна Азы, ни горькие травы и
цветы, запах которых он всегда слышал, когда ему
случалось приболеть или пораниться. Раненый зверь жив„т,
пока он хочет жить, - но вот он почувствовал, что там,
куда он уже проваливается временами, не будет никакого
подвала, не будет ни битья поводком, ни уколов иглою, ни
горчицы, ничего не будет, ни звука, ни запаха, никаких
тревог, а только покой и тьма, - и впервые он захотел
этого. Возвращаться ему было не к чему. Убогая, уродливая
его любовь к человеку умерла, а другой любви он не знал, к
другой жизни не прибился. Л„жа в сво„м зловонном углу и
всхлипывая от боли, он слышал дал„кие гудки, стуки
приближающихся составов, но больше ничего от них не
ждал. И прежние, ещ„ вспыхивавшие в н„м видения -
некогда сладостные, озарявшие жизнь, - теперь только
мучили его, как дурной, постыдный при пробуждении сон.
  Достаточно он узнал наяву о мире двуногих, пропахшем
жестокостью и предательством.
  [176]
Нам время оставить Руслана, да это теперь и его
единственное желание - чтоб все мы, виновные перед ним,
оставили его наконец и никогда бы не возвращались Вс„
остальное, что мог бы ещ„ породить его разрубленный и
начавший воспаляться мозг, едва ли доступно нашему
пониманию - и не нужно нам ждать просвета.
  Но - так суждено было Руслану, что и в последний свой
час не мог он быть оставлен Службою. Она и отсюда его
позвала, уже с переправы к другому берегу, - чтоб он хотя
бы откликнулся. В этот час, когда е„ предавали вернейшие
из верных, клявшиеся жизнь ей отдать без остатка, когда
отрекались и отшатывались министры и генералы, судьи и
палачи, осведомители платные и бескорыстные, и сами
знаменосцы швыряли в грязь е„ опл„ванные знамена, в этот
час искала она опоры, взывала хоть к чьей-нибудь
неиссякшей верности, - и умирающий солдат услышал
призыв боевей трубы.
  Ему почудилось, что вернулся хозяин - нет, не прежний
его Ефрейтор, кто-то другой, совсем без запаха и в новых
сапогах, к которым ещ„ прид„тся привыкать. Но рука его,
л„гшая на лоб Руслану, была тв„рдой и властной.
  ...Звякнул карабин, отпуская ошейник. Хозяин,
протягивая руку вдаль, указывал, где враг. И Руслан,
сорвавшись, помчался туда - длинными прыжками, земли
не касаясь, - могучий, не знающий ни боли, ни страха, ни к
кому любви. А следом летело Русланово слово,
единственная ему награда - за все муки его и верность:
  - Фас, Руслан!.. Фас!

1963 -1965, 1974

0


Вы здесь » Русский Черный Терьер-KGB dog, it is very serios! » Чернышисты читаем, пишим развиваемся! » ВЕРНЫЙ РУСЛАН История караульной собаки