Русский Черный Терьер-KGB dog, it is very serios!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Русский Черный Терьер-KGB dog, it is very serios! » Чернышисты читаем, пишим развиваемся! » ВЕРНЫЙ РУСЛАН История караульной собаки


ВЕРНЫЙ РУСЛАН История караульной собаки

Сообщений 1 страница 30 из 50

1

Г.Н.Владимов. Не обращайте вниманья, маэстро.
  М., Книжная палата, 1999, сс. 49-176.

  В квадратных скобках [] номер страницы.
  Номер страницы предшествует странице.

  Что вы сделали, господа!
  М.Горький, "Варвары"

0

2

Всю ночь выло, качало со скрежетом фонари, звякало
наружной щеколдой, а к утру улеглось, успокоилось - и
приш„л хозяин. Он сидел на табурете, обхватив колено
красной набрякшей рукой, и курил - ждал, когда Руслан
доест похл„бку. Свой автомат хозяин прин„с с собою и
повесил на крюк в углу кабины - это значило, что
предстоит служба, которой давно уже не было, а поэтому
есть надлежало не торопясь, но и не мешкая.
  А нынче ему досталась большая сахарная кость, так
много обещавшая, что хотелось немедленно унести е„ в
угол и затолкать в подстилку, чтобы уж потом разгрызть как
следует - в темноте и в одиночестве. Но при хозяине он
стеснялся тащить из кормушки, только содрал вс„ мясо на
всякий случай - опыт говорил, что по возвращении может
этой косточки и не оказаться. Бережно е„ передвигая носом,
он вылакал навар и принялся сглатывать комья т„плого
варева, роняя их и подхватывая, - как вдруг хозяин
пошевелился и спросил нетерпеливо:
  - Готов?
  И, уже вставая, кинул окурок на пол. Окурок попал в
кормушку и зашипел. Такого ни разу не случалось, но
Руслан не подал виду, чтоб это его удивило или обидело, а
поднял взгляд к хозяину и качнул тяж„лым хвостом - в
знак благодарности за корм„жку и что он готов е„
отслужить тотчас. На косточку он взглянуть себе не
позволил, только наспех полакал из пойлушки. И был
совсем готов.
  - Пошли тогда.
  Хозяин предложил ему ошейник. Руслан с охотой в него
потянулся и задвигал ушами, отзываясь на прикосновения
хозяевых рук, заст„гивающих пряжку, проверяющих -не
туго ли, вдевающих карабинчик в кольцо. Сколько-то
[50]
поводка хозяин намотал на руку, а самый конец крепился у
него к поясу, - так все часы службы они бывали связаны и
не теряли друг друга, - свободной рукою подбросил
автомат и поймал за ремень, закинул за спину вспотевшим
стволом книзу. И Руслан привычно занял сво„ место - у
левой его ноги.
  Они прошли сумрачным коридором, куда выходили
двери всех кабин, забранные толстой сеткой, - сквозь
прутья влажно блестели косящие глаза, не кормленные
собаки скулили, бодали сетку крутыми лбами, а в дальнем
конце кто-то лаял навзрыд от злой, жгучей зависти, - и
Руслан чувствовал гордость, что его нынче первым выводят
на службу.
  Но едва открылась наружная дверь, как белый, слепяще
яркий свет хлынул ему в глаза, и он, зажмурясь, отпрянул с
рычанием.
  - Нно! - сказал хозяин и рванул поводок. - Засиделся,
падло. Чо пятисси, снега не видал?
  Вон что выло, оказывается. И вон как улеглось -
толстым пушистым покровом по безлюдному плацу, по
крышам казармы, складов и гаража, шапками на фонарях, на
скамейках вокруг окурочного ящика. Сколько же раз это
выпадало на его веку, а всегда в диковинку. Он знал, что у
хозяев это зов„тся "снег", но не согласился бы, пожалуй,
чтоб это вообще как-нибудь называлось. Для Руслана оно
было просто - белое. И от него вс„ теряло названия, вс„
менялось, привычное глазу и нюху, мир опустел и заглох,
все следы спрятались. Лишь ч„ткая виднелась цепочка от
кухни к порогу - это хозяевы сапоги. В следующий миг
белое кинулось ему в ноздри и всего объяло волнением; он
окунул в него морду по брови и пропахал борозду, забил им
всю пасть; отфыркавшись, даже пролаял ему что-то нелепо-
радостное, приблизительно означавшее: "Вр„шь, я тебя
знаю!" Хозяин его не придерживал, распустил поводок на
всю длину, и Руслан то отставал, то впер„д забегал - уже
белобородый, с белыми ресницами и бровями - и не мог
успокоиться, надышаться, нанюхаться.
  Оттого-то он и допустил маленькую оплошность - не
взглянул, куда следует, когда тебя выводят на службу. Но
что-то, однако, насторожило его, он вздел высоко уши и
замер. Явилась неясная тревога. Справа были ошкуренные
столбы и проволока с колючками, а дальше - пустынное
поле и т„мная иззубренная стена лесов, и слева такие же
[51]
столбы и проволока, и такого же поля кусок, но с
разбросанными по нему бараками - низкими, как погреба,
из бр„вен, почерневших от старости. И как всегда, они на
него глядели заиндевевшими, пустыми, как бельма,
окошками. Вс„ стояло на месте, никуда не сдвинулось. Но
необычайная, неслыханная тишина опустилась на мир, шаги
хозяина вязли в ней, точно он ступал по войлочной
подстилке. И странно: никто в тех окошках не продышал
зрачка -полюбопытствовать, что на свете делается (ведь
люди в этом отношении нисколько не отличаются от
собак!), - и сами бараки выглядели странно плоскими, как
будто намал„ванными на белом, и ни звука не издавали. Как
будто все сразу, кто жил в них, шумел и вонял, вымерли в
одну ночь.
  Но - если вымерли, то ведь он бы это почувствовал! Не
он, так другие собаки, - кому-то же это непременно
приснилось бы, и он бы всех разбудил воем. "Их там нет, -
подумал Руслан. - И куда ж они делись?" Но тут же он
устыдился своей недогадливости. Не вымерли они, а -
убежали! Он весь затрепетал от волнения, задышал шумно и
жарко; ему захотелось натянуть повод и потащить хозяина,
как это бывало в редкие, необыкновенные дни, когда они
пробегали иной раз по нескольку в„рст и вс„-таки догоняли
  - ни разу не было, чтоб не догнали! - и начиналась
настоящая Служба, лучшее, что пришлось Руслану изведать

0

3

Однако ж не вс„ укладывалось - даже и в редкое,
необыкновенное. Он знал слово "побег", различал даже
"побег одиночный" и "групповой", но в такие дни всегда
бывало много шума, нервозной суеты, хозяева с чего-то
орали друг на друга, да и собакам доставалось ни за что, и
они - в ошеломлении, в беспамятстве - затевали свою
грызню, утихавшую лишь с началом погони. Такой тишины
он не слышал ни разу, и это наводило на самые ужасные
подозрения. Похоже, ударились в побег все обитатели
бараков, а хозяева - за ними, и так поспешно, что даже не
успели прихватить собак, а без них какая же может быть
погоня! И теперь лишь они вдво„м, хозяин и Руслан,
должны всех найти и пригнать на место - вс„ смрадное,
ревущее, обезумевшее стадо.
  Он почувствовал томление и страх, от которого
захолодело в брюхе, и забежал поглядеть на лицо хозяина.
  Но и с хозяином что-то неладное сделалось: так непривычно
он
[52]
сутулился, хмуро поглядывая по сторонам, а руку, продетую
сквозь автоматный ремень, держал не на ремне, как всегда,
а сунул зябко в карман шинели. Руслан подумал даже, что и
у него там, в животе, захолодело, и ничего удивительного,
когда им сегодня такое предстоит! Он приник к шинели
хозяина, пот„рся об не„ плечом - это значило, что он вс„
понимает и на вс„ готов, пусть даже и умереть. Руслану ещ„
не приходилось умирать, но он видел, как это делают и
люди, и собаки. Страшней ничего не бывает, но если вместе
с хозяином - это другое дело, это он выдержит. Только
хозяин не заметил его прикосновения, не ободрил ответно,
как всегда делал, кладя руку на лоб, и вот это уже было
скверно.
  Внезапно он увидел такое, что шерсть на загривке сама
собою вздыбилась, а в горле заклокотало рычание. Он не
отличался хорошим зрением, - и знал за собою этот порок,
честно его искупая старательностью и чуть„м, - главные
ворота лагеря бросились ему в глаза, когда они с хозяином
уже вошли через калитку в предзонник. И так странен был
вид этих ворот, что и представить себе невозможно. Они
стояли - открытые настежь, поскрипывая от ветра в
длинных оржавленных петлях, и никто к ним не бежал с
криками и стрельбою, спеша затворить немедленно. Мало
этого, и вторые ворота, с другой стороны предзонника,
никогда не открывавшиеся с первыми одновременно, и они
были настежь; белая дорога вытекала из лагеря, не
разгороженная, не расчерченная в реш„тку, и убегала к
т„мному горизонту, в леса.
  А с вышкой что сделалось! Е„ не узнать было, она совсем
ослепла - один прожектор валялся внизу, заметенный
снегом, а другой, оскалясь разбитым стеклом, повис на
проводе. Исчезли с не„ куда-то и белый тулуп, и ушанка, и
ч„рный ребристый ствол, всегда пов„рнутый вниз. Линялый
кумач над воротами ещ„ остался, но кем-то изодранный в
лохмотья, безобразно свисавшие, треплемые ветром. А с
этим красным полотнищем, с его белыми таинственными
начертаниями у Руслана свои были отношения: слишком
запечатлелось в его душе, как ч„рными вечерами после
работы, в любую погоду - в стужу, в метель, в ливень -
останавливалась перед ним колонна лагерников, с
хозяевами и собаками по бокам, и оба прожектора,
вспыхнув, сходились на н„м своими дымными лучами; оно
вс„ загоралось - во весь про„м ворот, - и невольно
лагерники
[53]
вскидывали головы и, „жась, впивались глазами в эти
слепяще-белые начертания. Всей зата„нной мудрости их не
дано было постичь Руслану, но и ему тоже они щипали глаза
до слез, и на него тоже вдруг нападали трепет, сладостная
печаль и восторг невозможный, от которого внутри
обморочно замирало*.
  Эти утраты и разрушения ошеломили Руслана, он
растерялся перед наглостью беглецов. Как они были
уверены, что уж теперь-то их не догонят! И как вс„ заранее
знали -что выпадет снег и замет„т все следы и как трудно
собаке работать на холоде. Но самое скверное, что они
особенно и не таились: ведь отлично же он помнил, как все
последние непонятные дни, когда собаки изнывали без
службы и приходил только хозяин Руслана, и то - без
автомата, покормить их и дать немножко размяться в
прогулочном дворике, - как вс„ это время вели себя
лагерники. В высшей степени странно: расхаживали по всей
жилой зоне табунами, визжали гармошкой, горланили
песни, а то .ещ„ и собак принимались передразнивать - так
непохоже и безо всякого смысла. И как же хозяин ничего
этого не замечал, когда буквально все собаки чувствовали
неладное и от злой тоски грызли свои подстилки!
  Руслан не винил хозяина, не упрекал его. Он уже был
немолод и знал - хозяева иногда ошибаются. Но им это
можно. Это нельзя собакам и лагерникам, которые всегда
отвечают за свои ошибки, а часто и за ошибки хозяев. И раз
уж так выпало, эту ошибку - он знал - ему прид„тся
разделить с хозяином и помочь исправить е„, чего бы это ни
стоило. И, думая о том, как ловко беглецы обвели хозяина,
он просто растравлял себя для дела, растил в себе злобу,
пока не озлился по-настоящему. Злоба его была ж„лтого
цвета. В ж„лтое окрасились небо и снег, ж„лтыми сделались
лица беглецов, в ужасе оборачивающихся на бегу, ж„лтыми
бликами замелькали подошвы. Увидя вс„ это вживе, он не
выдержал, рванулся с яростным лаем, натягивая широкий
сыромятный повод, и выволок хозяина за собою в ворота.

0

4

- Ты что, ты что, падло! - Хозяин едва удержался на
ногах. Он подтащил Руслана к себе. И, чтоб успокоить,
  ------------------------------
* На таких полотнищах писалось обычно: "ТРУД В
СССР ЕСТЬ ДЕЛО ЧЕСТИ, ДЕЛО СЛАВЫ, ДОБЛЕСТИ И
ГЕРОЙСТВА. И.СТАЛИН". (Здесь и далее примечания
автора.)
[54]
проделал свой обычный номер: привзд„рнул его за
ошейник, так что передние лапы повисли в воздухе. Руслан
не рычал уже, а хрипел. - Куды рв„сси, в рай не успеешь?
  Ага, там таких только не хватает.
  Затем отпустил, отстегнул карабинчик, а поводок смотал
и сунул в карман шинели.
  - Вот теперь иди. Впер„д иди, не ошиб„сси.
  Рукою он показывал в поле, вдоль белой дороги, и это
одно могло значить: "Ищи, Руслан!" Такие вещи Руслан
понимал без команды. Только вот никакого следа он не
чуял, нам„ка даже на след.
  Он взглянул на хозяина быстро и тревожно, близкий к
отчаянию, и, опустив голову, сделал положенный круг.
  Пахло иссохшими травами, прелью, мышами, золой, а
людьми - не пахло. Не останавливаясь, он сделал второй
круг - пошире. И опять ничего. Так давно они здесь
прошли, что глупо и пытаться вынюхать что-нибудь
толковое. А соврать, куда-нибудь наобум повести, а потом
разыграть истерику, что сам же хозяин что-то напутал, а от
него требует, - этих штук он не позволял себе. И ничего не
мог напутать хозяин, они ушли в ворота, это яснее ясного,
вот и танцуй от ворот. Скоро он лишился сил, почувствовал
себя как выпотрошенным и плюхнулся в снег задом.
  Вывалив набок дымящийся язык, виновато помаргивая,
прядая ушами, он честно признался в сво„м бессилии.
  Хозяин смотрел на него и недобро кривил губы. Ни
малого сочувствия Руслан не наш„л в его глазах - в двух
таких восхитительных плошках, налитых мутной
голубизною, - а только холод и усмешку. И захотелось
распластаться, подползти на брюхе, хоть он и знал всю
бесполезность мольбы и жалоб. Вс„, чего хотели эти
любимейшие в мире плошки, всегда делалось, сколько ни
скули и хоть сапоги ему вылизывай, смазанные вонючим
едким гуталином. Руслан когда-то и пробовал это делать, но
однажды увидел, как это делал человек - и человеку это не
помогло.
  - Может, подалее? - спросил хозяин. - Или тут
хочешь, к дому поближе? - Он оглянулся на ворота и
медленно потянул автомат с плеча. - Один хрен, можно и
тут...
  Руслана забила дрожь, и неожиданною зевотой стало
разламывать челюсти, но он себя пересилил и встал. Иначе
[55]
и не мог он. Вс„ самое страшное зверь принимает стоя. А он
уже понял, что оно пришло к нему в этот белый день, уже
минуту назад случилось - и дальнейшего не избежать, и
даже винить тут некого. Кто виноват, что вот и он перестал
понимать, что к чему?
  Он знал хорошо, что за это бывает, когда собака
переста„т понимать, что к чему. Тут не спасают никакие
прежние заслуги. Впервые на его памяти это случилось с
Рексом, весьма опытным и ревностным псом, любимцем
хозяев, которому Руслан по молодости сильно завидовал.
  День Рексова падения был самый обычный, ни у кого из
собак не возникло предчувствия: как обычно, приняли тогда
колонну от лагерной вахты и, как обычно, всех пересчитали,
и были сказаны обычные слова. И вот здесь, едва от ворот
отошли, один лагерник вдруг закричал дико, точно его
укусили, и кинулся наут„к. Безумец, куда бы он делся в
открытом поле, да на виду всех! Он никуда и не делся, ещ„
его вскрик не умолк, как автоматы загрохотали в три, в
четыре ствола, а с вышки ещ„ добавил пулем„тчик. Да, на
такие вот глупости, как ни странно, способны иной раз
двуногие! Но своей глупостью он сильно подв„л Рекса,
который ш„л рядом и должен был держаться начеку и вс„
предчувствовать заранее, а если уж прозевал, допустил
оплошность, то кинуться следом и повалить немедленно.
  Вместо этого Рекс, увл„кшись зрелищем, сел с высунутым
языком и допустил, чтобы ещ„ двое нарушили строй и
кричали на хозяев, размахивая руками. Конечно, их тут же
загнали на место прикладами, помогли и собаки, но Рекс-то
даже в этом не участвовал! Он совсем перестал понимать,
что к чему. Он кинулся к тому человеку, в поле, -который
уже и не хрипел! - и впился в его правую руку. Это было
так глупо, что сам он даже не рычал при этом, а скулил
прежалким образом. Хозяин Рекса оттащил его и при всех
поддал ему хорошенько сапогом под брюхо. В этот день
Рексу ещ„ доверили конвоировать, но все собаки поняли -
случилось непоправимое, и Рекс это понял лучше всех.
  Весь вечер после службы он переживал свой позор. Он
лежал, как больной, носом в угол кабины, и не притронулся
к еде, а ночью то и дело принимался выть, так что все
собаки с ума сходили от страшных предчувствий и не могли
глаз сомкнуть. Наутро хозяин Рекса приш„л за ним, и как ни
скулил Рекс, сколько ни лизал ему сапоги, ничто не
[56]
помогло. Его повели за проволоку, в поле, все слышали
короткую очередь, и Рекс не вернулся. Не то чтобы он сразу
исчез навсегда - ещ„ несколько дней его присутствие
чувствовалось в зоне, и неподал„ку от дороги собаки видели
его вздувшийся бок, по которому расхаживали вороны, и
вспоминали ужасную ошибку Рекса. Потом и следа не
осталось. Рексову кабину помыли с мылом, сменили
кормушку и подстилку, повесили другую табличку на дверь,
и там поселился новичок Амур, у которого вс„ было
впереди.

0

5

Рано или поздно, так случалось со всеми. Одни теряли
чуть„ или слепли от старости, другие слишком привыкали к
своим подконвойным и начинали им делать кое-какие
поблажки, третьих - от долгой службы - постигало
страшное помрачение ума, заставлявшее их рычать и
кидаться на собственного хозяина. А конец был один - все
уходили дорогою Рекса, за проволоку. Лишь одно
помнилось исключение, когда собака умерла в своей же
кабине. Когда Бурану в схватке с двумя беглецами перебили
спину железной трубой, хозяева принесли его из леса на
шинели, гладили его и трепали за ухо, говорили: "Буран
хороший, Буран молодец, задержал, задержал!", не знали,
чем только его накормить. А к вечеру чем-то таким
накормили, что он тут же издох в корчах.
  Так уж повелось, что Служба для собаки всегда
кончалась смертью от руки хозяина, и восемь лет, прожитых
в зоне лагеря, Руслана не покидало ощущение, что это и ему
когда-нибудь предстоит. Оно страшило его, навеивало
кошмарные сны, от которых он просыпался с жуткими
завываниями, но понемногу он с этим ощущением свыкся,
понял, что избежать ничего нельзя, но отдалить - можно,
только нужно стараться, стараться изо всех сил. И
предстоявшее стало ему казаться естественным
завершением Службы, таким же, как она сама, честным,
правильным и поч„тным. Ведь ни одна собака вс„-таки не
пожелала бы себе другого конца - чтобы е„, к примеру,
выгнали за ворота и предоставили ей побираться, вместе с
шелудивыми дворнягами, откуда-то прибегавшими к
мусорному отвалу подхарчиться гниль„м с кухни. Не
пожелал бы этого и Руслан.
  Поэтому не ползал он, не скулил о пощаде, не пытался
убежать. Если б увидел хозяин его глаза - ж„лтые, подолгу
не мигающие, с ч„ткими, как ворон„ные дула, провалами
[57]
зрачков, - то не проч„л бы в них ни злобы, ни мольбы, а
лишь покорное ожидание. Но хозяин смотрел куда-то
поверх его темени и ствол автомата отводил к небу. Что-то -
позади Руслана - мешало ему стрелять. Руслан оглянулся и
разглядел - что. Он это и раньше различил краем глаза,
слышал вполуха тарахтенье и лязг, но заставил себя не
обращать внимания, весь занятый поиском следа.
  По белой дороге к лагерю двигался трактор. Он полз
медленно, как будто сто лет уже как сжился с этим снежным
полем и с этим белесым сводом небес, и без него
невозможно было их себе представить. Поводя ощеренным
глазастым рылом, весь в копоти и струящемся воздухе, он
тащил сани-волокушу; на них, покачиваясь, сползая с
дороги, плыло что-то, ещ„ огромней его, малиново-красное;
когда приблизилось оно, стало видно, что это товарный
вагон без кол„с, прикрученный ржавыми тросами.
  Руслан заворчал и уш„л с дороги. Тракторы были ему не
внове - они вывозили бр„вна с лесоповала, и ничего
хорошего он из знакомства с ними не вынес. От ч„рного
выхлопа у него надолго пропадало чуть„, и он делался
самым беспомощным существом на свете. И к тому же на
них работали "вольняшки", народ ему чужой и очень
странный: они всюду расхаживали без конвоя и к хозяевам
относились без должного почтения. Но, впрочем, дорогу в
рабочую зону они находили сами; колонна ещ„ только
втягивалась в лес, а они уже там вовсю тарахтели. В общем,
неприятный народ.
  Трактор подполз и остановился, но не затих, что-то в н„м
возмущ„нно подвывало, и сквозь этот шум водитель
прогаркал хозяину сво„ приветствие. Руслана оно поразило
до крайности. Так, сколько помнилось ему, не обращался к
хозяину ни один двуногий:
  - Здорово, вологодский!
  Возмущал уже самый вид водителя - этакая лоснящаяся
багровая харя, с губастой огнедышащей пастью, с
ухмылкою до ушей. Из-под шапки, которую он не снял
перед хозяином, слетал на лоб слипшийся белобрысый чуб,
вещь для лагерника немыслимая, как и обращение к хозяину
сразу с несколькими вопросами:
  - Ты не меня ли жд„шь? Чо, не слышишь, чо говорю?
  Бытовку вон те прип„р, куда е„, дуру, ставить прикажешь?
  Или ты чо - не за начальника? Пропуска про-
[58]
веряешь? Так я не захватил. Потом ещ„, гляди, не
выпустишь, а?
  И он возмутительно, противно заржал, навалясь на
открытую дверцу, поставив ногу в валенке на гусеницу.
  Хозяин на его ржанье и на вопросы не отвечал. И Руслан
знал, что и не ответит. Эта привычка хозяев не переставала
восхищать Руслана: на вопрос лагерника они отвечали
очень не сразу или совсем не отвечали, а только смотрели на
него - холодно, светло и насмешливо. И не проходило
много времени, прежде чем любитель спрашивать опускал
глаза и втягивал голову в плечи, а у иного даже лицо
покрывалось испариной. А ведь ничего плохого хозяева ему
не причиняли, одно их молчание и взгляд производили
такое же действие, как поднесенный к носу кулак или
клацанье затвора. Поначалу Руслану казалось, что с этим
своим волшебным умением хозяева так и родились на свет,
но позднее он заметил, что друг другу они отвечали охотно,
а если спрашивал Главный хозяин, которого они звали
"Тарщ-Ктан-Ршите-Обратицца", так отвечали очень даже
быстро и руки прикладывали к ляжкам. Отсюда он и
заподозрил, что хозяев тоже специально учат, как с кем себя
вести, - совершенно, как и собак!
  - А ты чо такой невес„лый? - спросил водитель. Он не
опустил глаза, не втянул голову в плечи, лицо у него не
покрылось испариной, а только приняло вид сочувственный.

0

6

- Жалко, что служба кончилась? И вроде бы жизнь по
новой начинай, верно? Ничо, не тужи, пристроишься.
  Только в деревню не езди, не советую. Слыхал насч„т
пленума? Особо не полопаешь.
  - Проезжай, - сказал хозяин. - Много
разговариваешь.
  Однако дороги трактору не уступил. И автомат держал
крепко обеими руками у груди.
  - Это есть, - согласился водитель, - это за мной
числится. Люблю это... языком об зубы почесать. А что
делать, ежели чешется?
  - Я б те его смазал, - сказал хозяин. - Ружейной
смазкой. Он бы не чесался.
  Водитель ещ„ пуще заржал.
  - Умр„шь с тобой, вологодский! Ну, однако, красив же
ты - с пушкой. Ты хоть на память-то снялся? А то не
поверит маруха, не полюбит. Им же, стервям, чтоб пушка
была, а человека-то - и не видют.
  [59]
Хозяин не отвечал ему, и он, наконец, спохватился:
  - Так куда, ты говоришь, е„ ставить, бытовку-то?
  - Где хошь, там и ставь. Мне дело большое!
  - Ну, вс„ же ты тут за начальство...
  - На кой ты е„ п„р? В бараках не пожив„те?
  - В бараках - не-е! Лучше в палаточках.
  Хозяин пов„л нетерпеливо плечом.
  - Ваши заботы.
  Водитель кивнул и, вс„ ещ„ сияя харей, уселся, потянул к
себе дверцу, но тут его взгляд наткнулся на Руслана. Он как
бы что-то вспомнил - на лбу отразилась работа мысли,
проступила жалостная морщинка.
  - А ты чего это - пса в расход пускаешь? Я-то думаю -
тренировка у них. Еду, смотрю - чего это он его тренирует,
когда уж на пенсию пора? А ты его, значит, к исполнению...
  А может, не надо? Нам оставишь? П„с-то - дорогой. Чего-
нибудь покараулит, а?
  - Покараулит, - сказал хозяин. - Не обрадуешься.
  Водитель поглядел на Руслана с уважением.
  - А перевоспитать?
  - Кого можно, тех уж всех перевоспитали.
  - Н-да. - Водитель скорбно покачивал головой и
кривился. - Самое тебе, вологодский, хреновое дело
доверили - собак стрелять. Ну, порядочки! За службу
верную -выходное пособие девять грамм. А почему ж ему
одному? Вместе ж служили.
  - Ты проедешь? - спросил хозяин.
  - Ага, - сказал водитель. - Проеду.
  Взгляды их встретились в упор: неподвижный, ледяной
  - хозяина, бешено-вес„лый - водителя. Трактор взревел,
окутался ч„рными клубами, и хозяин отступил нехотя в
сторону. Но трактор выбрал себе другой путь -
д„рнувшись, отвернул сво„ рыло от ворот и пополз наискось
целиною, взрыхляя траками Неприкосновенную полосу.
  Злоба, мгновенно вспыхнувшая, выбросила Руслана
одним прыжком на дорогу. Малиновая краснота вагона и
визг полозьев, уминающих рваную грязную колею, привели
его в неистовство, но видел он ясно лишь одно - толстый
локоть водителя в про„ме дверцы; в него жаждалось
впиться, прокусить до кости. Руслан зарычал, завыл, роняя
слюну, косясь на хозяина моляще - он ждал от него, он
выпрашивал "фас". Сейчас прозвучит оно, уже лицо хозя-
[60]
ина побелело и зубы стиснулись, сейчас оно послышится -
красно вспыхивающее и точно бы не изо рта вылетающее, а
из брошенной впер„д руки: "Фас, Руслан! Фас!"
Тогда-то и начинается настоящая Служба. Восторг
повиновения, стремительный яростный разбег, обманные
прыжки из стороны в сторону - и враг мечется, не знает,
бежать ему или защищаться. И вот последний прыжок,
лапами на грудь, валит его навзничь, и ты с ним вместе
падаешь, рычишь неистово над искаж„нным его лицом, но
бер„шь только руку, только правую, где что-нибудь зажато,
и держишь е„, держишь, слыша, как он кричит и бь„тся, и
густая т„плая одуряющая влага тебе заливает пасть, -покуда
хозяин силою не оттащит за ошейник. Тогда только и
почувствуешь все удары и раны, которые сам получил...
  Давно прошли времена, когда ему за это давали кусочек
мяса или сухарик, да он и тогда брал их скорее из
вежливости, чем как награду, есть он в такие минуты вс„
равно не мог. И не было наградою, когда потом, в лагере,
перед угрюмым строем, его понукали немножко порвать
нарушителя, - ведь тот уже не противился, а только
вскрикивал жалко, - и Руслан ему терзал больше одежду,
чем тело. Лучшей наградой за Службу была сама Служба -
и даже странно, при вс„м их уме хозяева этого
недопонимали, считали должным ещ„ чем-то поощрить.
  Где-то на краешке его сознания, в ж„лтом тумане, чернело,
не ст„рлось и то, что хозяин задумал сделать с ним самим,
но пусть же оно потом случится, а сначала пусть будет вот
эта Служба-награда, пусть ему напоследок скомандуют
"фас" - и хватит у него силы и бесстрашия вспрыгнуть на
лязгающую гусеницу, выволочь врага из кабины, стереть с
его наглой хари эту ухмылку, которую не согнал и
всевластный взгляд хозяина.
  Нетерпение сводило ему челюсти, он мотал головою и
скулил, а хозяин вс„ медлил и не кричал "фас". А в это
время делалось ужасное, постыдное, что никак делаться не
могло. Сипло урчащее рыло ткнулось в опорный столб,
точно понюхало его, и злобно взревело. Оно не двигалось с
места, а гусеницы ползли и ползли, и столб скрежетал в
ответ; он тужился выстоять, но уже понемногу кренился,
натягивая звенящие струны, и вдруг лопнул - с пушечным
грохотом. Ему теперь только проволока не давала
завалиться совсем, но рыло упрямо лезло впер„д, и
проволока, струна за струною, касалась снега. Гусеницы
подми-
[61]
нали е„, собирали в жгуты, а потом по ним с визжанием
проползли полозья. И когда опять показался столб, то
лежал, как человек, упавший навзничь с раскинутыми
руками.

0

7

Там, в зоне, трактор остановился, теперь уже довольно
урча. И водитель вылез поглядеть на содеянное. Он тоже
остался доволен и весело прогаркал хозяину:
  - Что б ты без меня делал, вологодский! Учись, пока я
жив. А ты вс„ собак стреляешь.
  Его грудь, в распахнутом ватнике, была так удобно
подставлена для выстрела. Но хозяин уже повесил автомат
на сгиб локтя, вытащил из-под шинели свой портсигар,
постучал папироской по крышечке. Он посмотрел на
рисунок на этой крышечке, который сам же и выколол
сапожным шилом, и усмехнулся. Он любил смотреть на
свою работу и всегда при этом усмехался чему-то, а когда
показывал е„ другим хозяевам, так те чуть не падали от
р„гота. И, пряча портсигар, он с этой же усмешкой смотрел,
как трактор прокладывает свой страшный путь ко второму
ряду и там опять трудится у столба, который оказался
покрепче, так что пришлось его несколько раз бодать с
разбега.
  Когда и он завалился, хозяин повернулся, наконец, к
Руслану - и будто впервые увидел его.
  - Ты тут ещ„, падло? Я ж те сказал - иди. Кому я
сказал? - Он вытянул руку с дымящейся папироской -
опять вдоль дороги, к лесам. - И чтоб я тя никогда не
видел, понял?
  Понять его Руслан не то что не мог, но не согласился бы
ни за что на свете. Впервые его не туда посылали, куда
следовало немедля кинуться, а совсем в другую сторону.
  Двуногий приблизился к проволоке, порвал е„... и был
прощ„н, когда в других за это палили даже без окрика. И
оттого ещ„ лютее он возненавидел харю-водителя -
который наглым своим озорством спас жизнь Руслану, а
заодно и другим собакам, ожидавшим своей очереди в
кабинах.
  Однако Руслан подчинился и пош„л. Он прош„л немного,
услышал, что хозяин не ид„т за ним, и оглянулся. Хозяин
уходил обратно в зону, через проход, проделанный
трактором, держа автомат за ремень, так что приклад
волочился по снегу. И, глядя на его ссутуленную спину,
Руслан почувствовал вдруг, что и автомат, и сам он -
[62]
больше не нужны хозяину. От отчаяния, от стыда хотелось
ему упасть задом в снег, задрать голову к изжелта-серому
солнцу и извыть ему свою тоску, которой предела не было.
  Ещ„ худшим, чем он всегда страшился, оказался конец его
службы: его за тем вывели за проволоку, чтобы прогнать
совсем, предоставить ему побираться с шелудивыми
дворнягами, которых презирал он всей душой и едва ли за
собак считал. Но почему же это? За что? Ведь не совершил
он такого поступка, за который бы полагалась эта
особенная, невиданная кара!
  Но приказ хозяина был вс„ же приказом, хотя и
последним, поэтому Руслан побежал один по белой дороге к
т„мному иззубренному горизонту.
  Он знал, что будет бежать по этой дороге долго-долго, -
может быть, целый день, - вс„ через лес и лес, а в сумерках
увидит с высокого холма, сквозь деревья, россыпь огней
пос„лка. Там будут дощатые тротуары, смолисто пахнущие
сквозь снег, и глухие заборы, высотою с барьер на учебной
площадке, будет пахнуть дымом и вкуснотою от
приземистых домишек, из которых сквозь толстые ставни
едва пробивается в щ„лочки свет, а дальше запахнет другим
дымом и поездами, и, наконец, он выбежит прямо к
круглому скверику перед станцией. В этом скверике тоже
есть нечто, знакомое ему, виденное на учебной площадке,
  - два неживых человечка, цвета алюминиевой миски,
зачем-то забрались на тумбы и вот что изображают: один,
без шапки, вытянул руку впер„д и раскрыл рот, как будто
бросил палку и сейчас скомандует "апорт!", другой же, в
фуражке, никуда не показывает, а заложил руку за борт
мундира - всем видом давая понять, что апорт следует
принести ему.
  А ещ„ там будет широкая платформа, совсем крайняя, на
которую можно вспрыгнуть с земли. Длинные ленты
рельсов, изгибаясь, сплетаясь, текут мимо, дн„м иной раз
голубые, а вечером - розовые. Но те рельсы, что возле
самой платформы, всегда ржавые и сразу же за нею
кончаются; загнутыми кверху концами они поддерживают
ч„рный брус с фонар„м, всегда загорающимся красно, когда
подходит тот самый поезд, которого ждали. Он может быть
зел„ный, с косыми реш„тками на окнах, а бывает и красный,
совсем заколоченный, без единой щ„лочки. Здесь кончалась
дорога Руслана - единственная, которую он знал.
  [63]
Он бежал мерной, неспешной рысью, но вдруг, спохватясь,
припустил вовсю. Он догадался, зачем посылали его. Он
должен быть там, на платформе, когда загорится красный
фонарь и в знакомый тупик медленно втянется поезд с
беглецами.
 
 
 

                  2

 
               

    Утром другого дня путейцы на станции наблюдали
картину, которая, верно, поразила бы их, не знай они е„
настоящего смысла. Десятка два собак собрались на
платформе тупика, расхаживали по ней или сидели, дружно
облаивая проносившиеся поезда; в их голосах явственно
слышался изрядной толщины металл. Были эти собаки
почти одного окраса: с ч„рным ремн„м по спине, делящим
широкий лоб надвое, отчего выглядел он угрюмым,
короткость ушей и морды ещ„ добавляла свирепости;
стальной цвет боков постепенно менялся - от сизо-
ворон„ного к ржавчине, к апельсинно-оранжевому калению,
а на животе вислая шерсть отливала оттенком, который
хотелось назвать "цвет зари". Светились зар„ю пушистый
воротник на горле, тяж„лое полукольцо хвоста и крупные
мускулистые лапы. Звери были красивы, были достойны,
чтоб ими любовались не издали, но взойти на платформу к
ним никто не отважился, здешние люди знали - сойти с не„
будет много сложнее.

0

8

Проходили часы, и проносились поезда - красные
товарняки и зел„ные экспрессы; голоса у собак скудели,
металл заметно терял в толщине, а в сумерках сделался
тоньше жести. Вс„ меньше собаки расхаживали, вс„ больше
присаживались и прилегали, тупо уставясь в розовеющие
полоски рельсов. Пробыв на платформе до темноты и
своего не дождавшись, они сгрудились в стаю, дружно
сошли наземь и разбрелись по улицам пос„лка.
  Повторялось это и в следующие дни, но внимательный
наблюдатель мог заметить, что раз от разу собак приходило
вс„ меньше и уходили они быстрее, а в металле появилась
надтреснутость. Вскоре он и совсем умолк, пятеро или
шестеро собак, не изменивших своему расписанию, никого
уже не облаивали и не обскуливали, лишь покорно
отсиживали свои часы.
  В самом пос„лке их появление вызвало поначалу тревогу.
  Слишком уж рьяно проч„сывали они улицы, проносясь
[64]
по ним аллюром, - с вываленными из разверстых пастей
лиловыми дымящимися языками. Однако ни разу они
никого не тронули. А вскоре увидели, как они собираются
словно бы для каких-то своих совещаний, часто
оглядываясь через плечо и не допуская в свой круг
посторонних. Своя была у них жизнь, а в чужую они не
вторгались. Не замечали детей и женщин, подчас ненароком
задевая их на бегу - и удивляясь передвижению в
пространстве странного предмета. Привлекали их внимание
одни мужчины, и тут избрали они себе, наконец,
определ„нное занятие - сопровождать мужчин в
разнообразных хождениях: в гости, в магазин или на работу.
  Завидев прохожего и установив ещ„ за квартал его
принадлежность к сильному полу, та или иная отделялась от
стаи и пристраивалась к нему -слегка поодаль и позади.
  Проводив до места - возвращалась, ничего себе не
выпросив. Когда же ей что-нибудь бросали съестного,
собака рычала и отворачивалась, глотая судорожно слюну.
  Никто не знал, чем они живы, в эту свою заботу они тоже
никого не посвящали. Было от них, правда, единственное
беспокойство: они не любили, когда собиралось вместе
более тр„х мужчин. Но трое - как раз законная норма на
Руси, а в морозную зиму и не частая. И понемногу к собакам
привыкли. Привыкли, наверное, и они к пос„лку, по крайней
мере, не собирались отсюда уходить.
  Не мог привыкнуть один Руслан, да у него и времени не
было для этого. Каждое утро он отправлялся по белой
дороге к лагерю и часами сидел у проволоки. Он много
важного имел сообщить хозяину: что поезд ещ„ не приш„л,
но когда прид„т, то не будет не встречен, кто-нибудь из
собак обязательно там караулит; что, в общем, пока
устроились на первое время и живут дружно, ну и ещ„ кое-
чего по мелочи. Как он это сообщит - Руслана не заботило,
он просто о том не задумывался, всегда как-нибудь да
сообщал, а хозяин как-нибудь да ухватывал. Заботило и
грусть наводило другое - то, что теперь творилось в зоне.
  Уже повалены были многие столбы, а меж не поваленными
зияли в проволоке огромные безобразные проходы и лазы, а
возле бараков жгли костры какие-то непонятные
пришельцы. Они здесь сбрасывали кирпичи с грузовиков и
складывали в штабели, но всем этим занимались между
прочим, а больше любили побороться на снегу, перекурить
часик-другой или попеть хором, сидючи рядком на бр„внах
  - по-
[65]
ди-ка, на тех же священных столбах! С особенным же
удовольствием обыскивали женщин, похлопывая их по
штанам или по груди," а те при этом шмоне хохотали или
визжали как резанные. Слишком вс„ это было непохоже на
прежнюю жизнь прежних лагерников, и к тем беглецам
чувствовал Руслан вс„ возрастающую нежность. Пожалуй,
он бы простил их глупый побег, только б они вернулись и
снова стали в красивые стройные колонны, с хозяевами и
собаками по бокам.
  Очень хотелось ему войти в зону и хорошенько облаять
пришлых - пусть помнят, что лагерь не им принадлежит, и
нечего устанавливать свои порядки. Но заходить за
проволоку ему запретил хозяин, и только он мог снять свой
запрет. Однако сумерки наступали, а хозяин не появлялся.
  Ни разу Руслан не напал на его след, не почуял любимый
мужественный запах - ружейной смазки и табака, сильной,
хорошо промытой молодости. Так, впрочем, пахло от всех
хозяев, но Русланов ещ„ любил душиться одеколоном,
который он покупал в офицерском ларьке, и, кроме того,
целый букет принадлежал ему одному, его характеру, а
Руслан знал хорошо, что люди точно так же отличаются
друг от друга характерами, как и собаки. Потому-то и
пахнет от всех по-разному, внюхайся - и не останется
никакой загадки. К примеру, его хозяин - судя по этому
букету, -может быть, и не слишком храбр, но зато он не
знает жалости; он, может быть, не чересчур ум„н, но зато он
никогда никому не доверяет; его, быть может, не так уж и
любят его друзья, но зато он застрелит любого из них, если
понадобится для Службы. И, вс„ это зная про хозяина,
Руслан себе живо представлял, каково ему там, среди
чужих, как он всех подозревает и ненавидит и весь занят
мыслями, как ему вернуть беглецов и наказать других
хозяев, позволивших им убежать. А в это время -
единственный, кто ему во вс„м поможет, сидит совсем
рядом и жд„т только, чтоб его позвали! В представлении
Руслана хозяин был велик, всемогущ, надел„н редкостными
достоинствами и лишь одной слабостью - он постоянно
нуждался в помощи Руслана. Когда бы не так - стоило ли
прибегать сюда каждый день, коченеть на морозе часами и
терзаться голодом?
  Ведь с того утра - накормленный в последний раз - он
мало чего раздобыл себе поесть. В брюхе у него горело,
тошнота изнуряла до одури, и вс„ труднее было одолевать
[66]
эту дорогу - туда и обратно. И вс„ же он ни разу не взял из
чужих рук, не подобрал ничего с земли.

0

9

Тайный и ненавистный враг поставил на его пути
булочную - здесь пробивался Руслан сквозь вязкое,
тормозящее бег, пьянящее облако, изливавшееся из дверей
при каждом взмахе. Однажды из этих дверей вышла
женщина и кинула ему довесок, и Руслан как будто
напоролся грудью на преграду. Едва хватило у него сил
отвернуться и зарычать.
  - На спор: не возьм„т, - сказал женщине вышедший с
нею мужчина. - Это ж лагерная, они специально занятия
проходили.
  - Что же она, отравы боится? Но я же вот ем - и
ничего! - С выражением умильно ласковым она
отщипнула от т„плого каравая и сжевала, чмокая. -
Видишь, собаченька, жива-здорова. Какая ж ты глупая!
  Руслан равнодушно смотрел в сторону. Эти штуки он
тоже знал: сами откусывают, и им ничего, знают, с какого
краю, а у тебя потом пламя разгорается в пасти и вс„ брюхо
выворачивает.
  - На спор, - сказал мужчина.
  Подобравши довесок, он подн„с его со злорадством к
самому носу Руслана. Глупый мучитель, ему в голову не
пришло, что если собака у женщины не взяла, существа
безразличного, так у него и подавно. Он только вызвал
подозрение. Руслан проводил его до дому - и запомнил
этот дом.
  Помогло неожиданное, все годы дремавшее в Руслане, а
теперь пробудившееся представление, что еда - для него
безопасная - должна быть живой. Бегающая, прыгающая,
летающая, не могла же она быть кем-то подброшенной ему
нарочно и, наверное, отравленной быть не могла - иначе б
е„ саму измучила отрава. А с давних дней погонь остались в
н„м воспоминания о каких-то посторонних следах в лесу,
окровавленных перьях, клочках шкуры, костях - остатках
чьей-то живой добычи. В первый же свой поход он
проверил себя - и не обманулся. Он свернул с дороги,
углубился в лес и через минуту стал охотником. Как будто
всю жизнь только тем и занимался, он сразу научился
разнюхивать подснежные ходы лесных мышей и пробивать
снег лапой как раз в том месте, где мышь пробегала или
затаилась. Скудная охота не утолила голода, но успокоила,
вселила надежды. И помогла вернуться к своим
обязанностям.
  [67]
В остальном же было - прескверно. И как ещ„ может
быть собаке, привыкшей спать в тепле на чистой подстилке,
привыкшей, что е„ мыли и выч„сывали, подстригали когти,
смазывали ранки и ссадины, - пишась всего этого, она
быстро доходит до того предела, до которого не опустится и
бродяга, бездомный от рождения. Бродяга себе не позволит
спать посреди улицы, да ещ„ под колесом стоящего
грузовика - Руслан именно так спал, и чудом его не
раздавили. Бродяга избежит греться на кучах паровозного
шлака - Руслан это делал сдуру, и в несколько дней
свалялась, полезла его густая шерсть, над„жнейшая защита
от холода, а лапы покрылись расч„сами и порезами. Он с
каждым дн„м обтр„пывался, тощал, себе самому делался
противен. Но глаза горели вс„ ярче - неугасимым ж„лтым
огн„м исступления. И каждое утро, проверив караул на
платформе, он убегал к лагерю.
  За вс„ время никто из собак не бегал с ним. Ещ„ в первый
день, выпущенные из кабин, они обшарили всю зону и
лагерь и поняли, что хозяева давно отсюда ушли и что одна
надежда их увидеть - отправиться по цепочке Руслановых
следов, которая и привела к платформе. Руслан оказался
счастливее, его хозяин ещ„ оставался в зоне, и
чувствовалось это не нюхом даже, а сверхчуть„м, верою
необъяснимой, но и не обманывающей - как и
представление о живой добыче.
  Что станется, если и он уедет, Руслан даже думать
боялся. Тогда, наверное, незачем станет жить. Потому что
вс„, в общем-то, складывалось скверно. Да, служба нес„тся,
голод ещ„ не заставил собак забыть о ней, но с некоторых
пор при встречах с ними замечает Руслан - они его
сторонятся, воротят угрюмые морды, а когда он
приближается к стае - тут же расходятся. К тому же иным
уда„тся и выглядеть не такими отощавшими, как он, -
небось, не побрезговали падалью или помойкой, а может
быть, - но как ужасно это заподозрить! - уже кое-кем
соверш„н величайший грех: напросились на другую службу,
во дворы, и были приняты, и берут теперь спокойно - из
чужих рук! Но разве забыли они, разве не учили их: сегодня
не отравили - отравят завтра, но отравят непременно!
  И подозрения его подтверждались. Как-то он встретил
Альму, они столкнулись нос к носу на углу двух заборов, и
оба растерялись от этой встречи. Он не ждал увидеть е„
такой сытой, хол„ной, вес„лой, переполненной какими-то
[68]
своими радостями. Ему вспомнилось, кстати, что она давно
уже не появлялась на платформе. Альма тоже была
поражена, но тут же сделала вид, что не знает такого. А
следом выскочил из ворот кривоногий гладкий кобель,
угольно-ч„рный и с белыми надглазьями, и побежал с нею
рядышком по улице. И Альма ему, уроду, позволяла
покусывать е„ в плечо. Должно быть, она что-то сообщила
ему на бегу - кобель обернулся к Руслану толстой
отвратной мордой и нагло ощерился. Это он угрожал -
находясь на приличном расстоянии и под защитой своей же
подруги! Руслан отвернулся с презрением и побр„л своим
пут„м.
  Альма его не признала! А не дальше как позапрошлой
весной хозяева сводили их вместе в углу двора, освободив
от всякой службы - ради той особой, которой они
придавали большое значение. На это время даже клички у
него с нею переменились, хозяева их звали Жених и
Невеста. Что вышло из этой службы, он никогда не узнал и
долго потом не видел Альму, но совместное задание
сблизило их необычайно; встречаясь после этого на
большой Службе, они тянулись друг к другу, сколько
позволяли поводки, и всячески выказывали расположение и
приязнь. Он надеялся, что скоро их опять сведут вместе, но
хозяева решили иначе: привезли ей откуда-то другого пса.

0

10

Кажется, впервые в жизни Руслану хотелось себе подобного
загрызть до смерти, но с тем псом он так и не встретился,
даже имени его не узнал.
  А с этим шпаком белоглазым и связываться не стоило, до
того вс„ выглядело жалко и противно.
  В другой раз он напал на след Джульбарса, старейшего в
их стае. След прив„л в сырую вонючую подворотню и
дальше во двор, завешанный бель„м и заваленный дровами.
  Здесь Руслан просто оторопел, увидев Джульбарса лежащим
на грязном половике, возле поленницы дров, - с таким
видом, будто он охранял е„! С точки зрения Руслана,
охранять эту дурацкую поленницу было то же, что охранять
воду в реке или небо над головою; она не представляла
никакой ценности, ценность могли представлять только
люди. И хоть бы он просто дрых у поленницы, но этот
свирепейший из свирепых, этот п„с-громила, с распаханной
шрамами мордой, ещ„ и вилял хвостом, угодливо осклабясь.
  Кой там вилял! - просто лупил по дровам в припадке
подхалимажа. И кому же предназначались его
[69]
восторги? Какому-то заморышу в белой овчинке без
рукавов, который там с чем-то возился около сарайчика, с
машин„нкою о двух кол„сах. От не„ и машиной-то не пахло,
гадостью какой-то - чуть-чуть бензина и масляная гарь. И
скорее этого недокормыша с впалыми щеками можно было
за лагерника признать, и то - хорошенько обвыкшегося в

зоне, но уж никак - за хозяина!
  А знать бы и недокормышу, что за подарочек Джульбарс,
ему бы не с машин„нкой возиться, а побыстрее лом в руки.
  Он кусал кого ни попадя, хоть своих же собак, хоть
лагерников, он день считал пропащим, если кому-нибудь не
пустил кровь. Стоило человеку не то что шагнуть из строя, а
оступиться, шатнуться от усталости, - собака же различает,
когда нарушение неумышленное, - Джульбарс его тут же
хватал, даже не зарычав предупредительно. Заветная была у
него мечта - покусать собственного хозяина, и он таки е„
осуществил - придравшись, что тот ему наступил на лапу.
  Момент был серь„зный, все собаки ждали, что наконец-то
эту сволочь отправят к Рексу, да и сам Джульбарс на лучшее
не надеялся, но надо признать, пов„л себя удивительно:
  когда хозяин наутро приш„л к нему, весь перебинтованный,
Джульбарс его поприветствовал как ни в ч„м не бывало и
прош„лся туда-сюда по кабине, показывая, как он ужасно
хромает. И вс„ ему сошло, даже заработал три дня отдыха.
  Должно быть, хозяева сочли его правым или уж таким
ценным, что без него Служба развалится. Ведь он всем
собакам был пример: неизменный "отличник по злобе",
"отличник по недоверию к посторонним". Кто б
заподозрил, что он и повилять умеет чужому!
  Руслан подош„л и л„г напротив отступника, глядя ему в
глаза неистовым взглядом. Джульбарс, хоть и застигнутый
врасплох, не слишком, однако, смутился. Разика два он ещ„
лупанул по дровам и зевнул, показав бугристое ч„рное н„бо
  - предмет гордости, знак неутомимого кусаки и бойца.
  Зевнул в такую сласть, что даже слезы выступили на его
кабаньих глазках, из коих один по причине шрама
открывался не полностью, а покуда смыкал челюсти да
склеивал черно-лиловые губы, его перепаханная морда
успела состроиться в гримасу сострадания. Удручало его -
состояние товарища, немощь тела, растерзанность души.
  "И чего психовать-то? - спрашивал взгляд отступни-
[70]
ка. - Жить же надо, старик. Думаешь, неохота мне ляжку
этому хиляку обработать? Так ведь жрать не даст, прогонит.
  Тут тебе не зона; где выдай, что положено, не повиляешь -
не съешь".
  "И это теперь твоя служба?" - спрашивал неистовый.
  "Э, святого не трогай! На службу-то я как штык
являюсь".
  И его правда была, на платформу он приходил, и по два
раза на дню. И как не прийти, когда клыки чешутся. Если
бы поезд приш„л, то-то б им было работы!
  "А ежели честно, - отступник уже наступал, - то где
она, твоя служба? Кто нас на не„ посылал? И поч„м знаешь
  - может, она вообще не верн„тся?"
И теперь отступал неистовый:
  "Как это может быть? Она верн„тся! И тогда не простят
таким, как ты".
  "А вот уж не беспокойтесь! Первыми позовут. Потому
что, когда она будет, ты-то уже околеешь. А и выживешь -
так сил не останется служить. А я, погляди-ка, псина в
порядке, в мясе, в теле!"
Неистовый закрыл глаза. Не было у него сил долее
препираться. И странно, он почувствовал правоту
отступника - может быть, и спасительную для всех. Ведь
помнилось, как этот же изменник однажды всех выручил, от
смерти спас... Руслан встал и побр„л со двора. А в
подворотне оглянулся на новый стук: намозоливши себе
хвост дровами, "отличник по злобе и недоверию" трудился
теперь на мягком половике. Перешагнув высокий порог
калитки, неистовый брезгливо отряхнул лапу. И не знал
Руслан, - а мы, грамотные, знаем ли? - что наше первое
движение к гибели всегда бывает брезгливо
перешагивающим через какой-то порог.
  В этот день он многое ещ„ узнал, чего бы лучше не знать.
  Да, попросились уже во дворы - почти все, - и были
приняты и накормлены, а до следующей корм„жки успели
показать, что умеют. Начали с курятников, это попроще, а
кто и с живности покрупнее. Дик, успевший половину
кабанчика сожрать, пока не застигли, теперь хранит
отметину от железного шкворня - на морде, где е„ и не
залижешь как следует. Курок сам себя наказал: таща с
плиты мясо, прямо из кипящей кастрюли, опрокинул е„ на
себя - полголовы и грудь остались без шерсти, таким его и
прогнали
[71]
за ворота. Затвору, правда, удалось бежать с гусем в зубах, а
как вернуться теперь, когда новый хозяин ему издали
показывает кочергу? В одном дворе, где всех собак
привечают, кто ни попросится, взяли сразу двоих - Эру и
Гильзу, так эти неразлучницы с того начали, что
разодрались меж собою из-за кобелька, равно притязавшего
на обеих, а помирившись, дружно его загрызли - только
что не до смерти, едва успели у них отнять. Тоже выгнаны.

0

11

А кто не выгнан - потому что не приняли или не
попросился? Гром, решивший своим пут„м идти в жизни,
приш„л к помойке у станционного буфета, нажрался
тухлятины - и теперь, безгласный, см„рзшийся, лежит в
яме неподал„ку, политый изв„сткой. Глупая Аза придумала
кошек промышлять -грех невелик, Руслан бы ей и простил
его, сам отведавший мышатины, но никакого же опыта
работы с кошками, не знала даже, что эту тварь ни в коем
случае нельзя в угол загонять, - да никого нельзя! - и
кошачья лапка вмиг ей съездила по глазам. Кошку она
задавила, но глаз вытек, а другой гноится, еле она им видит,
с ума сходит от боли. Скверно, вс„ скверно! И не то
особенно худо, что устали ждать. Устали - верить.
 
 
 
  Оглуш„нный, раздавленный всеми этими несчастьями, он
лежал, вытянувшись попер„к тротуара, закрыв глаза.
  Прохожим он казался околевающим; в таких случаях
человечество разделяется на два потока - одни тебя
обходят с опасливым состраданием, другие же, сердцем
покрепче, просто перешагивают. Он не замечал ни тех, ни
других, прислушиваясь к боли, ж„гшей ему брюхо и д„сны,
нат„ртые снегом. В последнее время он часто ел снег - от
жажды и от голодной тошноты. Вдруг он вспомнил, что
сегодня не бегал к лагерю. И страшно ему стало, что он
только сейчас это вспомнил, а перед этим надолго упустил, -
страшно, как перед неведомым наказанием. Голод повредил
его память. Он силился услышать запах того человека, что
совал ему довесок, а слышал лишь запах хлеба. И видел
только хлеб - сквозь сомкнутые веки. А когда захотел свой
дом увидеть - всплыла сахарная косточка, оставшаяся в
кормушке, и с нею рядом - размокший ж„лтый окурок. Но
это и подняло его с тротуара.
  "Вс„-таки надо сбегать, - подумал Руслан. - Так много
накопилось сообщить хозяину!" Ужас как не хотелось ему
отправляться в дал„кий путь - уже близились сумерки, а
[72]
возвращаться предстояло совсем в темноте или ещ„ хуже -
при луне. В темноте он почти ничего не видел, а лунный
свет его чуть с ума не сводил, пробуждая неясные скорбные
предчувствия. В этом смысле Руслан был вполне обычным
псом, законным сыном той первородной Собаки, которую
этот страх перед темнотою и ненависть к луне пригнали к
пещерному костру Человека и вынудили заменить свободу
верностью. Чтобы взбодриться, Руслан стал думать о
косточке, которую, может быть, не выбросил хозяин, а
прибер„г для него, - но в это как-то слабо верилось, так не
бывало ещ„, чтобы кусок, который ты сразу не спрятал, к
тебе же опять вернулся. И он задумался о грехе, о том, что
забыл свои обязанности, - вот пусть проклятая луна и
будет ему наказанием! Ведь всякий грех наказывается, даже
самая малость, это он хорошо усвоил за свой собачий век -
и не видел исключений.
  Кончилась главная улица пос„лка, глухие е„ заборы и
слепенькие окошки, для чего угодно прорубленные, только
не затем, чтобы из них смотреть. Здесь остановило Руслана
какое-то воспоминание - о ч„м-то недавнем, но уже
успевшем расплыться в памяти. А между тем оно не пускало
его дальше и наполняло неясным предчувствием, - но не
скорбным, а радостным. Он заскулил, завертелся на месте,
как щенок, впервые увидевший собственный хвост, и вдруг
замер, широко расставив лапы. Постояв так несколько
мгновений, он опустил голову и медленно побр„л обратно,
веря себе и не веря.
  Вот оно, это место, мимо которого так поспешно он
пробежал, занятый своими мыслями. Это, правда, на другой
стороне улицы, но хозяина-то можно было учуять! Его,
оказывается, привезли на машине, - ч„рт бы пожрал эту
резину, ч„рт бы выпил этот бензин! - но вот здесь он
спрыгнул и потоптался, пока ему подали чемодан и мешок.
  Ну, что в чемодане, того не разнюхаешь, какой-то он
дрянью оклеен, а в мешке - стираное бель„ и мыло
(сиреневое, из офицерского ларька), и ещ„ вазелин, которым
смазывают консервные банки. А здесь он закурил, спичка
ещ„ пахнет дымом и его руками, потом взял чемодан и
вскинул мешок на плечо - вс„ исчезло, остался только след
хозяина, ч„тко впечатанный в снег. Тут уж не спутаешь! У
него немножко кривые ноги и, пожалуй, коротковатые для
его роста, зато ступает он твердо, всей подошвой сразу, как
будто нес„т тяж„лый груз. На н„м сегодня
[73]
праздничные, кожаные сапоги - такие, правда, у всех
хозяев есть, но ведь под сапоги наматываются портянки, а
они (как мы уже выяснили) пахнут его характером. И важно,
что след не петляет среди других, - хозяин вообще петлять
не любит, - вс„ прямо, ни одного отклонения в сторону.
  Теперь прохожие шарахались от Руслана; они его,
охваченного любовью, принимали за бешеного, с цепи
сорвавшегося, и впрямь был он страшен - отощавший до
р„бер, с ж„лтой пеленой в глазах, мчащийся с хрипом и со
звяканьем болтающегося ошейника, - страшен был и его
бег по прямой, к неведомой для них цели. У станции путь
ему преградил медленно разворачивающийся грузовик;
Руслан проскочил под ним, ударившись спиною, но след
заставил его забыть о боли и повл„к дальше, в тепло
раскрытых дверей, в шумную надышанную залу. И здесь, на
слякотном полу, среди пропотевших валенок, гнилой
мешковины, сыромяти ремней, плевательниц с вымокшими
окурками, среди нечистых истомившихся тел, - оборвалась
ниточка, продетая в его ноздри, за которой он бежал, как
бык за своим кольцом. Тщетно он пытался почувствовать е„
спасительную резь, е„ натяжение, - тут ещ„ и едой пахло,
от е„ пряных паров он совсем ошалел. Но вдруг он услышал
  - голос хозяина, неповторимый, божественный голос,
который не звал его, но звучал где-то рядом, и кинулся туда
  - не обходами, а напрямик, через скамьи и чьи-то мешки,
готовый любого порвать, кто б его не пустил к хозяину.

0

12

Однако ему пришлось справиться со своей радостью.
  Ворвавшись в буфет, он только хотел пролаять: "Я здесь!
  Вот он я!" - как увидел, что хозяин сидит за столиком не
один, а с кем-то ещ„ беседует, и подойти не решился. Став
робко у стенки, он разглядывал хозяина и его собеседника
  - суетливого человечка с розовой вспотевшей лысиной, в
сильно пот„ртом пальто и раскиданном по груди косматом
зел„ном шарфе, который то ли рубашку грязную прикрывал,
то ли е„ отсутствие. Руслан разглядывал их обоих
сравнительно, и сравнение вышло в пользу хозяина -
молодого, сильного, статного, совершенно чудесного
хозяина. Он бы ещ„ чудеснее выглядел, если б не забыл
надеть погоны и не сидел бы с расст„гнутым воротом и
закатанными рукавами. Но лицо его вс„ равно было
прекрасное, божественное, с прекрасными, божественными
глазами-
[74]
плошками, и он прекрасно, божественно держался. А его
собеседник был просто отвратителен - с этими
слезящимися глазками, с дурацкой манерой беспричинно
хихикать и чесать при этом всей пятерн„й небритую щеку.
  От них, правда, от обоих попахивало не очень приятно,
даже скорее омерзительно, и источником этой мерзости, как
Руслан заподозрил, был графинчик с прозрачной,
бесцветной, как вода, жидкостью, - но, сделав некоторое
усилие, он наш„л, что от хозяина пахнет гораздо меньше,
совсем чуть-чуть, просто даже почти нисколько не пахн„т, а
вот уж от Пот„ртого - разит невыносимо. Пот„ртый уже
тем не понравился Руслану, что при н„м нельзя было
кинуться к хозяину, но особенно тем, что он разговаривал с
хозяином странно небрежно, не опустив глаз, даже с какой-
то не скрытой усмешкой. Как тот водитель трактора.
  - А ты, гляжу, попризадержался, сержант, - говорил
Пот„ртый. - Ваши-то когда подм„тки смазали!
  Вс„ время он называл хозяина Сержант, тогда как на
самом деле его звали Ефрейтор, и странно, что хозяину это
новое имя больше нравилось. Руслану оно не нравилось
совершенно. Он любил имена, где слышалось "Р", он и сво„
любил за то, что оно с "Р" начиналось, так ведь в Ефрейторе
их было целых два, и так они оба славно рычали, а в
Сержанте и одно-то еле слышалось.
  Хозяин отвечал не сразу, он два дела не любил делать
одновременно, а прежде докончил разливать из графинчика
в стопки - сначала себе, а потом Пот„ртому.
  - Значит, надо, ежели задержался.
  - Ну, ты не говори, коли секрет.
  - Зачем "секрет"? Теперь уже - не секрет. Архив
охранял.
  - Архи-ив? - тянул Пот„ртый. - Наш-то? А как же
теперь он, без охраны остался?
  - Не остался, не бойсь. Опечатали да увезли.
  - Понятное дело. А на кой это, сержант?
  - Чего "на кой"?
  - Да вот - охранять, опечатывать. Сожгли б его в печке
  - и вся любовь. Опять же, и все секреты там, в печке. Зола
  - и только.
  Хозяин смотрел на него с сожалением.
  - Ты чо, маленький? Или так - из ума выжил? Не
знаешь, что он - вечного хранения?
  [75]
  - Вечного ж ничего не бывает, сержант. Ты же умный
человек.
  Хозяин вздохнул и взялся за свою стопку. Тотчас и
Пот„ртый схватился за свою, он только того и ждал.
  - Ну, будем, - сказал хозяин.
  Пот„ртый к нему потянулся со стопкой, но хозяин его
опередил, поднявши свою чуть выше, чем они могли бы
столкнуться, и быстро опрокинул в рот. Медленно убрал
руку и выпил Пот„ртый. Затем они отхлебнули ж„лтенького
из кружек и затыкали вилками в еду. Руслан глотал слюну и
не мог себя заставить отвернуться.
  - Вс„ же ты мне не ответил, сержант, - напомнил
Пот„ртый.
  Хозяин опять вздохнул.
  - Чо те отвечать, с тобой же - как с умным, а ты
детством занимаешься. Ну, какой те пример привести, чтоб
те понятней? Видал ты - пионеры жучков собирают,
бабочек там всяких? Поймают - и на иголочку, а на
бумажке - запишут. Вот те пример: вечное хранение.
  - Да какое ж оно "вечное"? Через год от этого жучка
пыль останется. Ну, через десять.
  - Не пы-ыль! - Хозяин поднял палец. - На бумажке
же вс„ про него записано. Значит, он есть. Вроде его нету, а
он - есть!
  Руслан поглядел на Пот„ртого с укоризной. Палец
хозяина должен был, кажется, убедить его, а он вс„
посмеивался и поч„сывал щеку.
  - Это мы, значит, жучки?
  - Те же самые, - сказал хозяин. Обхватив себя за
локти, он нал„г на столик и смотрел на собеседника с
ласковой улыбкой. - Вот вы разлетелись, размахались
крылышками, кто куда, а все - там остались. В любой час
можно каждого поднять, полное мнение составить. У кого
чего за душой, и кто куда поверн„т, если что. Вс„ заранее
известно.
  - Так мы ж вроде невиновные оказались...
  - Так считаешь? Ну, считай. А я б те по-другому
советовал считать. Что ты - временно освобожд„нный.
  Понял? Временно тебе свободу доверили. Между прочим,
больше ценить будешь. Потому что - я ж вижу, на что ты
свою свободу тратишь. По кабакам ошиваисси, пить
полюбил. А
[76]
в лагере ты как ст„клышко был и печ„нка в порядке. Верно?
  - Да вроде, - как будто согласился Пот„ртый. - Ну,
так тем более - чего про нас-то интересно знать? Из нас уж
труха сыпется. А вот их возьми, - он кивнул через плечо на
сидевших за другими двумя столиками, - что тебе про них
известно?
  - Не бойсь, и их возьмут, если надо. Про них тоже кой-
чего записано.
  Пот„ртый тоже нал„г на столик, и они долго смотрели в
глаза друг другу, добро посмеиваясь.

0

13

- Между прочим, - сказал Пот„ртый, - заметил я,
сержант, палец у тебя - д„ргается. Руки д„ргаются -
поболе, чем у меня. Весь ты д„рганый, брат. Тоже это -
навечно, а?
  Хозяин посуровел, убрал руки со столика и взялся за
графинчик. Разлил из него поровну и подержал горлышко
на стопкой Пот„ртого, чтоб последние капли стекли ему.
  Пот„ртый следил за его рукою. Хозяин это заметил и потряс
графинчиком - хоть ничего уже и не вытряс.
  Они опять выпили, отхлебнули ж„лтенького, после чего
подобрели друг к другу, и Пот„ртому, верно, уже неловко
было за свой вопрос.
  - Но ты ж не скажешь, что я живоглот был, - сказал
хозяин. - Тебя, например, я хоть раз тронул?
  - Меня - нет.
  - Вот. Потому что ты главное осознал. Раз на тебя
родина обиделась - значит, у ней основания были. Зря -
не обижается. А раз ты осознал - вс„, для меня закон, ты -
человек, и я к тебе - человек. Ну, прикажут тебя тронуть -
другое дело, я присягу давал или не давал? Но без приказа...
  Ты меня понимаешь?
  - Я тебя, брат, понимаю.
  - И хорошо. А на этих - мы клали, они этого никогда
не осознают. И нас с тобой не поймут. А мы друг друга -
всегда, верно? Вот я почему с тобой сижу.
  Пот„ртый наконец-то не выдержал хозяева взгляда или
устал пререкаться, но опустил глаза.
  Устал и Руслан ждать, когда на него обратят внимание в
шуме и толчее буфета. Входившие и выходившие задевали
его, он сиротливо прижимался к стене - покуда не
сообразил, чем себя занять и быть полезным хозяину:
  [77]
охранять его чемодан и мешок и брошенную на них шинель.
  Мягко упрекнув хозяина в душе - за неосмотрительность,
он важно разл„гся подле, занял ту позицию, которая
внушает нам уважение к четверолапому часовому и не
позволяет не то что задеть его, но подойти ближе, чем на
шаг. И тем ещ„ хороша была позиция, что позволяла
спокойно любоваться лицом хозяина. Его чуть портили
капельки, выступившие на лбу и на верхней губе, но вс„
равно оно было прекрасное, божественное!
  Руслан давно заметил, что лица хозяев, самые разные,
чем-то, однако, схожи. Лицо могло быть широким или
узким, могло быть бледным, а могло и смуглым, но
непременно оно имело тв„рдый и чуть раздвоенный
подбородок, плотно сжатые губы, скулы - ж„стко
обтянутые, а глаза -честные и пронзительные, про которые
трудно понять, гневаются они или смеются, но умеющие
подолгу смотреть в упор и повелевать без слов. Такие лица
могли принадлежать только высшей породе двуногих,
самой умной, бесценной, редчайшей породе, - но вот что
хотелось бы знать: эти лица специально отбирает для себя
Служба или же она сама их такими делает? С собаками
было проще: ч„рный Тобик с белым ушком, прижившийся
около кухни, тоже как будто служил, иначе б его кормить не
стали, но за вс„ время таинственной своей службы и на
вершок не прибавил в росте, не изменил окраса, да и
характера не изменил - вс„ таким же оставался
попрошайкой и пустобр„хом; он даже на мух лаял, а
лагерникам - которые только и мечтали изловить его да
зажарить на костерке -через проволоку посылал приветы
хвостом. Собак, ясное дело, отбирают, всех ведь их,
караульных, не с улицы позвали, привезли из питомников, а
как с хозяевами - оставалось загадкой. Но в одном Руслан
не сомневался: с таким лицом хозяин мог бы не тратить на
Пот„ртого столько слов, а тому давно уже следовало встать
руки по швам и отправиться на работу.
  - Куда путь держишь, сержант? - опять заговорил
Пот„ртый. - В город какой или же к себе, в деревню?
  - Домой, - отвечал хозяин как бы в раздумье. - В
городе-то чо хорошего? И отдохнуть охота.
  - Это понятно. Ну, а делом каким?.. Ты уж, поди,
позабыл, как и вилы держат.
  - На кой мне вилы? Я свои вилы подержал,
семидесятидвухзарядные. Считай, полтора твоих срока
оттрубил,
[78]
так мне за это пенсия - как у полярного л„тчика. Который
мильон километров налетал.
  - Это хорошо. Да денежки-то не лечат. Я б на тво„м
месте только б сейчас и уродовался. Живо помогает.
  Хозяин уставился на него неподвижным взглядом.
  - Я думал, мы об этом договорились. И кончили. А ты,
значит, так: сидишь со мной и подкалываешь? Это -
неуважение называется.
  - Тебя-то не уважать, сержа-ант! - засмеялся
Пот„ртый. - Да чему ж меня столько годков учили? Ну, не
огорчайся, воскреснешь ещ„ душой. Молодость, вся жизнь
впереди!
  И с этими словами он выкинул штуку, которая могла бы
ему стоить жизни: перегнулся через столик и хлопнул
хозяина по плечу. Руслан вскочил и кинулся -
стремительно, почти бесшумно, только шваркнув когтями
об пол.
  Мгновенно обернувшись, хозяин успел опередить его,
выбросив навстречу кулак. Удар приш„лся в челюсть и
задел по носу. Руслан едва не покатился с воем, но устоял,
не показал врагу, как ему больно, а зарычал грозно в его
сторону, почти не видя его из-за слез.
  - Бох ты мой, - удивился хозяин. - Это ты, падло?
  Что, по буфетам уже промышляешь?
  Руслан, вс„ ещ„ ворча, пот„рся носом об его колено,
стало полегче, а когда погладил хозяин, то и совсем прошло.
  - Твой такой? - спросил Пот„ртый. Он даже не успел
испугаться.
  - Какой "такой"? Обидчивый? Это точно, мы друг
дружку в обиду не да„м. Правда, Руслаша? Так бы мы этого
ухайдакали - будь здоров!
  Все в буфете смотрели на Руслана, как будто фокуса от
него ждали. А может быть, он вс„ ещ„ был красив, и просто
любовались им, как в прежние дни, когда хозяин им
гордился. Однако ж буфетчице чем-то он не понравился.

0

14

- Гражданин, - заявила она хозяину из полут„много,
плотно накуренного угла, - вы бы вашу собаку страшную
увели куда-нибудь, тут вс„-таки не зона. А буфет вс„-таки. В
общественных местах намордник полагается.
  - Это зачем? - Хозяин улыбнулся ей. - Он его сроду
не
[79]
носил, так обходился. А ты - возьми его себе, хозяйка. Что
плечьми пожимаешь? Он те свой харч отработает, ревизора
на порог не пустит.
  - Мне ревизора бояться нечего. А вас я, учтите, на
полном официале предупредила. Покусает - штраф будете
платить. И за уколы.
  - Слыхал, Руслаша? Учти. Кто тя знает - может, ты
бешеный. Ты ж без справки гуляешь.
  Руслан слегка пряднул ушами, нагнал страдальческую
морщинку на лоб и перемнутся с лапы на лапу. Если и
ждали фокуса, то едва ли увидели его, когда п„с так просто
и так много этим сказал: что даже странно, как можно
говорить о н„м такие глупости, что ему, право, неловко за
эту вздорную бабу, от которой хозяину пришлось из-за него
выслушать неприятное, и что неплохо бы уйти отсюда
поскорее, но он подожд„т, пока хозяин освободится.
  Хозяин, развалясь на стуле, сыто рыгнул и вытащил свой
портсигар. Он чувствовал недобрые взгляды и был
немножко в себе неуверен; в таких случаях закуривание
превращалось у него в целый ритуал: папироса долго
выбиралась, потом ею стучали по крышечке с выколотым
рисунком, дули в не„ с трубным гудением и, хрустко
разминая, вв„ртывали в рот по спирали; хозяин хищно
закусывал е„ своими ровными мелкими зубами и, поджигая,
сводил глаза на кончике, а затянувшись, держал е„ двумя
вытянутыми пальцами на отл„те и выпускал колечко дыма.
  - Вот проблема, - сказал он Пот„ртому, кивая на
Руслана. - И заплатишь - никто не возьм„т. А такие
кадры бегают!
  - Да жалко, что говорить, - ответил Пот„ртый. - То
думали: "Хоть бы вы передохли скорей, тварюги!", а теперь
  - жалко. Прикончили бы их разом, чем так...
  - Ага, именно! Все больно жалостные, гляжу, а
пострелять - другой дядя пускай.
  - Другому дяде, небось, и приказано.
  - Мало мне чо приказано. Кто приказал - уже погоны
засолил и пиджачок меряет. А мне - руки марать? Когда
можно и не марать. Только, видишь, как она, жалость-то?
  Хуже всего выходит.
  Руслан понял так, что хозяин вс„ переживает из-за
вздорной бабы, и носом подтолкнул его руку, лежавшую на
колене. Рука нехотя поднялась, легла на его лоб. Не
[80]
падкий на ласку, не привыкший к ней, он вс„ же ценил эту
единственную, к тому же и очень редкую. Но в этот раз рука
не понравилась Руслану, она была вялой, безвольной и
отчего-то подрагивала, и пахло от не„ этой мерзостью из
графинчика.
  - Ничо, Руслаша, обжив„сси, - сказал хозяин. - А то -
позовут ещ„: обратно служить. Службу-то не забыл? По
ночам, говоришь, снится? У, желтоглазина! Закрой зенки-
то, глядеть страшно!
  Рука медленно прошлась по закрытым глазам Руслана и,
обхватив челюсти, вдруг сжала их ж„сткой хваткой. Клыки,
громко клацнув, защемили губу, от боли даже вспыхнуло
под веками. Но ещ„ сильнее ужалила обида. Что за
привычка была у них, у таких умных хозяев, - непременно
хватать рукой. Собаку - за морду, человека - за лицо. У
них это длинно называлось: "Я те щас смазь сделаю,
поговори у меня!", но делалось коротко, ни собака, ни
человек не успевали отшатнуться. А потом долго не могли
опомниться. Вот так однажды хозяин сделал одному
лагернику, который с ним пререкался и не спешил в строй, а
потом - стоял оглуш„нный, с бледным, сразу вспотевшим
лицом. С его носа упали ст„клышки, которые этот лагерник
очень любил, часто на них дышал и протирал платком, -
теперь он за ними даже не нагнулся, хотя хозяин ему
напомнил: "Подбери глаза!" - и сам же их ему подбросил
носком сапога. Вот что он чувствовал тогда на сво„м лице,
этот человек, когда ш„л в строю, спотыкаясь, как слепой, а
потом с криком бежал по полю, упущенный несчастным
Рексом.
  - Не тискай, - сказал Пот„ртый. - Вот ч„рт какой,
ведь тяпнет же - ну, прав же будет!
  - Много ты про него понимаешь, - засмеялся хозяин. -
Нас ведь с Руслашей служба спаяла, правду говорю?
  Рука опять легла на лоб, гладила его, трепала за ухом, а
Руслан едва сдерживался - так хотелось ему сбросить е„ и
истерзать. Не впервые он чувствовал это желание, при всей
любви к хозяину, и сам же его страшился, и долго потом
переживал, как могло ему такое прийти в голову. Но сейчас
и другое ему пришло - озарение, догадка, отчего тогда
Рекс упустил того лагерника: да ведь не мог он ничего
предчувствовать заранее, потому что и сам человек не знал,
что он через секунду сделает!
  Высвобождаясь от ненавистной руки, он медленно -
[81]
трудным поворотом головы, сумрачным из-под широкого
крутого лба взглядом - обв„л сидевших в буфете, поднял
немигающие глаза к хозяину. У них на столе оставалась еда,
они с нею не торопились, но смолоду Руслан был жестоко
отучен просить - и не на еду он смотрел, ничего не просил
этот тяж„лый взгляд, в котором лишь дурак или незрячий не
смогли бы прочесть: "Ты нехорош сегодня, хозяин. Ты
плохо шутишь. А мы ведь среди чужих".
  Пот„ртый вдруг сморщился горестно, схватил со стола
кусок хлеба, положил на пол. Руслан этого никак не
заметил, не покосился.
  - Ага, взял! - ухмыльнулся хозяин, очень довольный. -
Всю жизнь он мечтал твоим хлебушком попитаться. На ч„м
тогда держава стоит!
  - Ладно, держава... Сам ему дай.

0

15

Посетители буфета опять, верно, ждали фокуса,
нехитрого, но обреч„нного на успех. Неизменно умиляются
наши сердца, когда младший наш брат проявляет зачатки
разума, так самоотверженно насилуя свою природу: не
принимая пищу от чужих и тут же хватая е„, давясь от
жадности, с ладони хозяина. Но в этот раз фокус вышел ещ„
занятнее, чем ожидался: хлеб так и не покинул дарящей
руки, п„с лишь взглянул на него и отодвинулся -осторожно,
чтоб не повалить ненароком державу.
  - Ага! - возликовал Пот„ртый. - И ты ему нынче -
никто, понял?
  - Ты чо это? Брезгуешь? - спросил хозяин. Розовость
медленно отливала с его лица. - Уже где-то обожраться
успел? Быстренько ты! Ну-кось, - он положил кусок на
пол, - подбери. Кому сказано?
  ~ А вы, гражданин, там не разбрасывайте, - опять
вмешалась буфетчица. - Ещ„ мне дело: за вашими
собаками подбирать!
  - Зачем? Он - возьм„т. Ещ„ как возьм„т.
  Уже с побелевшими скулами, но вс„ ухмыляясь, хозяин
сам подобрал хлеб, нашарил вес„лыми глазами вилку.
  Макая е„ в баночку и ляпая на хлеб, стал густо по всему
куску намазывать горчицу.
  - Не надо, - попросил Пот„ртый. Попросил кто-то и в
очереди у буфета:
  - Сержант, не дури.
  - Нельзя, - объяснил хозяин. - Чтоб он моей команды
[82]
не выполнил - это нельзя. Не бойсь, он уж сам знает, что
допустил провинность, с первого разу не подчинился.
  Значит, отвечать надо. А он - службе верный: он те щас
покажет, какая у него верность. С чем е„ едят... Весь запас я
у тя использовал, хозяйка!
  Он разломил кусок пополам и сложил его - намазанным
внутрь.
  - Кушать, Руслан, кушать. Взять, говорю! Мужчина в
кожаном, сидевший спиной к хозяину, повернулся, блестя
белками скосившихся глаз.
  - Ты, часом, не сбесился?
  - Я те щас поговорю, "сбесился", - сказал хозяин. -
Смотри, куда смотрел!
  Кожаный, однако, не повернулся обратно. Сидевшая с
ним женщина в сером платке, кормившая с ложечки
реб„нка, положила ложечку и прикрыла глаза реб„нку
ладонью.
  - Толя, не связывайся, - попросила она. - Ты ж
знаешь, как с ними связываться. Мы на это смотреть не
будем.
  Но сама вс„-таки смотрела, морщась и кусая губы. И весь
буфет смотрел и роптал:
  - Не мучай собаку, конвойный!
  -Живоглот, привыкли там измываться...
  - Бухой же, разве не видно?..
  - Хоть бы отнял кто...
  - У него отнимешь! Тебя же ещ„ и порв„т... Кусок в
неверной руке хозяина качался перед Русланом.
  - Ведь возьм„шь же! Сам знаешь - возьм„шь! Что знал
Руслан об этом запахе? То, что и полагается знать
караульному псу, которого с этих-то угощений и начинают
учить уму-разуму. Однажды утром его - ещ„ не пса, а
подп„ска - выводят перед корм„жкой в прогулочный
дворик, и куда-то на минутку отлучается хозяин, сказав:
  "Гулять, гулять", - и тут-то как раз происходит
удивительная встреча. Как из-под земли является
Неизвестный, в телогрейке и сером балахоне поверх. В
длинном рукаве у него что-то спрятано, он показывает -
что, протягивает к самому твоему носу. Пахнет так дивно,
что пасть переполняется слюною. Ах, вс„ не так просто! От
его одежды разит причудливой вонью барака, про который
уже известно собаке, что там - "фуки!", там - "злые
живут!", и уже высказано ею по этому поводу
категорическое "Ррр!" Но -
[83]
солнышко греет ей голову, утренняя истома в е„ душе и
сладостная уверенность, что вс„ в е„ жизни преотлично
складывается. И так беден наш изобильный мир, что вс„
живое ценит еду, борется за не„ - ещ„ в слепоте, у сосцов
матери. Ценит, наверное, и человек, если не швыряет
наземь, а на ладони протягивает с улыбкой - как дар, цены
не имеющий. И, одарив его в ответ улыбкою глаз, взмахом
хвоста, собака бер„т кусок в зубы. В зубах он ещ„ приятнее
пахнет, душистая пряность щекочет н„бо, чудесно
пощипывает язык, не разжевать - нет возможности, и она
жу„т, ещ„ качая хвостом, ещ„ не заслезившимися глазами
благодарит Неизвестного, который так скромно удаляется.
  В следующий миг ей кажется, что в пасти у не„ - пожар, ей
туда натолкали горящей пакли, от которой не освободиться
теперь никак, не выхаркнуть в мучительном кашле, вс„
обожжено пламенем, и дым съел глаза. Она слышит смех
убегающего и свирепеет от обиды; злоба пересиливает
муки, бросает в погоню, а тот и не спешит удрать, он
протягивает свой длинный толстый рукав, в котором вязнут
клыки... Ничего не подозревающий хозяин приходит
наконец; можно ему пожаловаться, он вс„ пойм„т, пожалеет,
даст попить вволю, накормит вкуснотой необыкновенной. И
вс„ забудется? Пожалуй, что и забылось бы, если б эти
лагерники не предпринимали новых козней, всякий раз
похитрее. Но никакая новая их каверза так не поразит, как
первая, от которой уже сделала собака свой маленький
шажок к истине: вс„, что не из рук хозяина, - мерзко,
ядовито, греховно, даже если и хорошо пахнет.
  А теперь и из этих рук ему предстояло взять отраву. И он
знал, что прид„тся взять. Он всяким видел лицо хозяина, но
никогда не видел жалким. Шутка затянулась, хозяин уже и
рад бы е„ прекратить, но именно этого хотели чужие, а он
их ни за что не мог послушаться. В другом месте и Руслан
выказал бы неповиновение, он знал свои права и умел о них
напомнить: тихим, но грозным ворчанием, не разжимая
пасти и полузакрыв глаза, превратясь в глыбу, которую ни
окриком, ни бить„м не расшевелить. Перед чужими это
нельзя - и, как ни глупа шутка, Руслан е„ должен был
поддержать. Нехотя разжав клыки, он принял этот кусок с
ладони, скосив глаза - куда бы отнести и положить.

0

16

Хозяин обеими руками взял его за челюсти и с силой
сомкнул. Руслан д„рнулся, но руки держали крепко, и ско-
[84]
ро он почувствовал жгучую боль в д„снах, нат„ртых снегом.
  Он попытался разжать челюсти, вытолкнуть отраву языком
  - вс„ только хуже вышло, пламя охватило язык и н„бо,
даже в уши проникло звенящим шумом. Весь сумрачный,
завешенный табачной синевою буфет и розовое лицо
хозяина расплылись и потекли обильными едкими слезами.
  Чтобы не длить пытку, он стал судорожно глотать, а пламя
только пуще разгорелось в брюхе, и без того сжигаемом
голодной тошнотой. До смерти испуганный, ставший сразу
беспомощным, больным, он уже и не помышлял,
вырвавшись, искусать эти руки, а только пятился от них,
скользя когтями по полу, и одно держал в голове -то, что
владело всеми его предками, измученными раной или
болезнью: уйти, уползти куда-нибудь - в т„мное логово, в
подворотню, в лесные заросли, в камыши или густую траву
  - и там перемучиться или издохнуть, наедине со своей
болью.
  Чьи-то другие руки отняли его наконец у хозяина, рванув
за ошейник, и Руслан тотчас двинулся наугад - туда, где
свет, откуда тянуло морозным воздухом, жадно втянул его
всей грудью вместе с огн„м и задохнулся, зад„ргался в
изнуряющей икоте.
  - Ладно, Руслаша, помиримся, - услышал он голос
хозяина, непривычно ласковый и точно вязнущий в вате. -
Куда пош„л, ко мне!
  Руслан оглянулся, вздрагивая, обв„л слезящимся
взглядом весь буфет. Лица расплывались, дрожали,
двоились; среди них он едва различил хозяина - нет, сразу
двух хозяев, одинаково улыбавшихся виновато, одинаково
розовых, мутноглазых. Одним и тем же голосом оба они
скомандовали: "Ко мне, Руслан!" - и он силился понять, к
которому же из двух он должен подойти. Кто был прежний,
любимый хозяин, а кто - предатель, на которого следовало
зарычать и кинуться? Он так и не понял этого и решил
оставить обоих.
  Уже за порогом он услышал, как там опять начали
роптать на хозяина, и кому-то он отвечал, срываясь на крик:
  "Знаю, что делаю, не в сво„ дело су„сси! Его отучать
надо. А то все жалостные, а чтоб убить - ни у кого жалости
нету!" Руслан постоял в раздумье: они там могли и напасть
на хозяина, а ведь он, помнится, сидел без автомата. Но ещ„
в первое снежное утро не зря заподозрилось, что не нужны
ему больше ни его оружие, ни Руслан, теперь это
[85]
лишь подтвердилось горько и унизительно. Ему, хозяину,
лучше знать, как ему дальше жить. Да никто и не решился
напасть.
  С опущенной головою Руслан прош„л опять всю залу,
осторожно сош„л с крыльца и двинулся вдоль заиндевевшей
стены, стараясь держаться к ней вплотную. Завернув за
угол, он взял в зубы немного снега - д„сны заныли от
холода, но и огонь стал утихать. Он обронил льдистый
комок с налипшим хлебом и сгустками горчицы и шумно
выдохнул остатки пламени. Однако икота вс„ мучила его, он
чувствовал себя больным и искал, где бы укрыться.
  Тропинка привела к помойке, где наш„л свой конец
одуревший от голода Гром, за нею стояла дощатая, изжелта-
белая уборная, и вот тут, между ними, в тесном закутке он и
ул„гся, положив морду на лапы. Вонь ему не мешала, он е„
и не слышал сейчас, зато дышало теплом от уборной и
мусорного ящика, и скоро Руслан угрелся, перестал
ворочаться, только чуть вздрагивали его брови, когда
слышались чьи-нибудь голоса, скрежет шагов по снегу или
паровозный гудок.
  Хозяин не любил его - это открытие всегда потрясает
собаку, наполняет горем вс„ е„ существо, отнимает волю к
жизни. Потрясло оно и Руслана, хоть, казалось бы, мог он и
раньше догадаться. Мог бы, и догадывался, да только легче
бы, право, съесть всю банку этой горчицы, чем признаться
себе в нелюбви хозяина. Что же тогда, если не любовь,
позволяло сносить все тяготы Службы? Что помогало им
всем, хозяевам и собакам, держаться бесстрашной горсткой
против тысячеглавого стада лагерников, на которых, только
взбунтуйся они все разом, не хватило бы никаких
пулем„тов, никакой проволоки? Что бросало Руслана в
пленительную погоню за убегающим, в опасную схватку с
ним? Разве же не единственной наградой было -угодить
хозяину? И разве только за корм прощал он Ефрейтору
незаслуженные окрики, хлестание поводком? Вс„, что
случалось порою, случалось между своими, чужим не дано
было видеть унижения Службы. Так унизить его при всех
только и могла не любящая рука, предавшая вс„, что их
связывало, и саму Службу, которая не жила без любви. Из
этой руки получил он то, что привык лишь от врагов
получать, и значит, сам его бывший хозяин стал врагом.
  Пусть он жив„т как знает. Но как дальше жить Руслану?
  [86]
Вот что ему вспомнилось: хозяева иногда менялись. У
того же Грома было их трое - и ничего, он дважды
привыкал к новому и любил его, почти так же, как первого,
данного ему вместе с жизнью. Привыкали и другие, хотя,
конечно, полного счастья не было. И вс„ же оставалась
Служба! Хозяева уходили и приходили, а она всегда была,
сколько стоял этот мир, огражд„нный колючкою в два ряда
и вышками по углам, залитый светом фонарей, музыкой и
голосами из ч„рных раструбов, точно с неба свисающих на
невидимой проволоке. Начала этого мира не знал Руслан -
и не мог себе представить его конца. Мог прийти конец
лишь этому страшному бесприютному времени - и
неважно, как он прид„т; через бездны мелких серых
подробностей Руслан переносился мечтою и видел уже
конечный блистающий результат: вот однажды
распахивается дверь кабины, и "Тарщ-Ктан-Ршите-
Обратицца" приводит другого хозяина - в новых
скрипучих сапогах, с мискою в руках, полной пахучего
варева и сахарных костей; он ставит свои дары на пол и
говорит ещ„ не слышанным, но божественным голосом: "Ну
что, Руслан, давай знакомиться", - и Руслан, только
хвостом качнув, подходит и принимается за еду: в знак
полного доверия...

0

17

Чьи-то неуверенные ищущие шаги помешали ему. Он
увидел, что сумерки сгустились, и решил не уходить, а
затаиться, даже глаза прижмурил, чтобы уж совсем стать
невидимым. Но этот кто-то, должно быть, его почуял -
остановился напротив, сделал к нему робкий шаг.
  - Вон ты где, - удивился Пот„ртый. - Что ж ты среди
вонищи-то лежишь, совсем нюх отшибло? Или помирать
собрался, Руслан? - Он сделал ещ„ шаг, осторожно присел
на корточки. - Ах, тит твою мать, как собаку обидел,
обормот! Ну, без креста же они, вертухаи! Без креста
родились, от не венчанных, и так же в землю уйдут, одни
пирамидки стоять будут из поганой фанеры. Ну, вставай,
друг, что ж тут лежать. Уже его нет давно, уехал твой
ненаглядный. Уе-ехал, ту-ту, не верн„тся. Пойд„м-ка со
мной лучше, а?
  Слова текли к Руслану, вливались в его чуткие уши и
настороженное сердце, и из общего их течения он выловил,
как щепку из журчащего потока, что хозяина больше не
будет. Руслан это принял спокойно, даже почти
равнодушно: спустившись с небес своей мечты на м„рзлую
вонючую землю, он с удивлением обнаружил, что теперь ку-
[87]
да больше его интересует вот этот, сидящий перед ним на
корточках. Хозяин успел уже умереть для Руслана, а этот, в
драной ушанке с падающим на глаза лбом, был жив и
позвал с собою. Дня начала Руслан хотел бы обнюхать эту
ушанку и бахромчатые рукава латаного пальто.
  Но вот Пот„ртый, точно бы повинуясь его желанию,
потянулся к нему - медленно, всякую секунду готовый
отд„рнуть руку. Он не знал, что не успел бы этого сделать.
  Не знал также, что Руслана можно погладить - но лишь
растопырив пальцы, показав ему всю безобидность руки, и
для начала рука была отброшена ударом костистой морды.
  На вторую попытку Пот„ртый не отважился. Но вдруг
Руслан сам к нему потянулся. Привстав на передние лапы,
не спеша обнюхал замершее колено, затем, поймав
ускользающую кисть, легонько е„ прихватив клыками,
несколько долгих - и для Пот„ртого мучительных -
мгновений втягивал в себя тепло рукава. Вс„ хотелось ему
увериться, что он не ошибся тогда, в буфете, когда эта рука
положила перед ним еду.
  Нет, не ошибся. Могла бы истлеть одежда Пот„ртого, и
он бы е„ сменил на другую, но ведь кожу-то он не мог бы
сменить, и она будет таить в своих порах этот нетленный, не
выветриваемый запах, покуда, наверно, сама не истлеет, -
запах застиранного белья, прожаренного в вошебойке,
стократ пропитанного обильным потом слабости, запах
болезней и лекарств, ни одной болезни не исцеляющих,
потому что все они одним называются именем -
"бесполезное ожидание", запах костра, на который подолгу
глядят расширенными зрачками, поддерживая
вспыхнувшую надежду, и запах самих надежд,
перегорающих в одрябших мускулах, запах ж„стких нар,
дарящих, однако, глубокий, как смерть, сон - последнее
прибежище загнанному сердцу; запах страха, тоски, и опять
надежд, и глухих рыданий в матрас, выдаваемых за кашель.
  Втянув в себя весь этот букет, Руслан поднялся и дал
подняться Пот„ртому, и они пошли рядом, куда хотел
Пот„ртый, - оба утешенные, что нашли друг друга. И,
наверное. Пот„ртый думал о том, как ему легко, по случаю,
достался этот красавец п„с, могучий и склонный к верности,
которого и воспитывать не надо и который с этого дня будет
ему спутником и защитой.
  Что же до Руслана, то для него это новое знакомство
имело иной смысл. Случилось не предвиденное уставом
[88]
службы, однако и не противное главному е„ закону: житель
барака сам напросился, чтоб его конвоировали. Оказавшись
на воле, он хотел вернуться под любимый кров, -и в том не
было удивительного, возвращались же добровольно иные
беглецы после целого лета блужданий в лесах, полум„ртвые
от голода, едва державшиеся на ногах. Таких обычно не
били хозяева и не натравливали собак, а лишь смотрели на
них подолгу - холодно, светло и насмешливо, покуда иной
бедняга не сваливался замертво к их сапогам.
  Пот„ртый был на пути к возвращению, и Руслан сч„л
себя обязанным охранять его, пока не вернутся хозяева. А
когда вернутся они - и поставят поваленные столбы, и
натянут проволоку, и зачернеют на вышках ребристые
стволы, а над воротами во весь про„м запылает в
прожекторном свете красное полотнище с белыми
таинственными начертаниями, - тогда Пот„ртый пойд„т,
куда захочет Руслан.
 
 
 

                  3

 
               

    В первый же час этой службы выяснилось, что
подконвойный успел обзавестись хозяином. И у него
(точнее - у не„, поскольку хозяин носил юбку и пуховый
платок) ещ„ надо было испрашивать разрешение для
Руслана, едва они с Пот„ртым ступили во двор:
  - Эй, хозяйка! Т„ть Стюра, ты жива ли?.. Погляди,
какого я тебе охранника прив„л. Не прогонишь нас?
  Т„тя Стюра, статная и дородная, застившая почти весь
свет в дверях, с крыльца оглядела Руслана и осталась
недовольна.
  - Ещ„ неизвестно, кто кого прив„л. А кормить его,
бугая, чем?
  - А вот и интересно, что - ничем. Он так, без прокорму
жив„т. Чудной мужик, ты ещ„ с ним намаешься.
  Последнее замечание успокоило т„тю Опору вполне.
  - Пускай жив„т. Трезорку бы моего не съел. Руслан не
стал ждать, когда его пригласят в дом. Легко потеснив
хозяйку, он прош„л в комнаты и скоро вернулся. Т„те
Стюре принадлежала половина домика; он убедился, что
обе комнаты и кухонька окнами выходят во двор и на улицу
перед воротами, уйти незамеченным подконвойный никак
бы не смог. Одно обстоятельство, правда, удивило
[89]
Руслана: явное и не столь давнее присутствие Главного
хозяина, "Тарщ-Ктан-Ршите-Обратицца". Но знакомый
запах в то же время и успокоил; а кроме того, с Руслана как
с подчин„нного вроде бы снималась ответственность -
поскольку начальство этот дом заприметило и осматривало
самолично.

0

18

Т„тя Стюра вс„-таки выставила новому жильцу угощение
  - полную миску т„плого супа с костями. И было несколько
мучительных, полуобморочных минут, отравивших этот
маленький праздник новой службы. Миску пришлось убрать
нетронутой - при этом Пот„ртый разыгрывал торжество, а
т„тя Стюра не сдержала злости и пообещала Руслану, что
завтра же отправит его на живод„рню.
  - Там, - сказала она, - из тебя мно-ого мыла
получится! Вот увидишь.
  Руслан уснул на крыльце, растравленный, зверски
голодный, питаемый зыбкой надеждой. Несколько раз его
будило сонное квохтанье в курятнике, и он ещ„ и ещ„
подходил удостовериться, что дверь закрыта плотно и засов
не отодвинуть лапой. И всякий раз из-под дома слышалось
тоненькое рычание невидимого Трезорки, так и не
рискнувшего выйти познакомиться.
  К рассвету Руслан почувствовал себя совсем скверно; его
мышиная охота стала ему рисоваться в образах
фантастических: мыши, размером с кошку, так и
выпрыгивали из-под снега, а потом они построились в
колонну по пять и с дружным писком двинулись к нему в
пасть. Он зарычал и совсем проснулся.
  Пот„ртый ещ„ и не пошевелился в доме, и Руслан вс„-
таки решил отлучиться ненадолго в лес. Возвращаясь, он
обежал весь квартал - на тот случай, если Пот„ртый имел
где-нибудь лазейку или перелез через забор. Но оказалось,
он и на крыльцо ещ„ не выходил, хотя небо порозовело и
вс„ на дворе стало цветным. Тут Руслан вспомнил: вечером
его подконвойный, с т„тей Стюрой на пару, налакался этой
прозрачной мерзости, от которой свалился замертво. А
перед этим он слишком громко и с глупым лицом
разговаривал, махал руками без толку, порывался петь -
словом, перестал понимать, что к чему, - совсем, как
собака. Правда, у собак это печальное состояние приходит с
возрастом, люди же для его приближения совершают
усилия. Это наблюдение показалось Руслану интересным и
обнад„жи-
[90]
вающим: как ни презирал он эту мерзость, но ведь она-то
ему и позволила нынче поохотиться. И ещ„ он успел
соснуть порядком, пока наконец подконвойный соизволил
выйти - смутный лицом, собою недовольный, воняющий
ещ„ омерзительнее, чем накануне. Свет Божьего дня не
понравился ему - он поглядел на небо и скривил рожу,
затем сплюнул и направился неверным шагом к сарайчику.
  Тот же час явился как из-под земли Трезорка. Размялся,
сладко зевнул и в середине зевка, будто впервые увидев
Руслана, сделал "здрасьте" коротким, как обрубок,
хвостиком. Псом он оказался, совсем ничтожным, даром что
кличку носил с двумя рокочущими "Р", - криволапый,
низкорослый, с раздутым животом и недоподнятыми
ушами, к тому же и окрашенный как попало ч„рными,
белыми и рыжими пятнами. Руслан его едва удостоил
взглядом. Явившись так поздно, когда новый жилец уже
обследовал двор. Трезорка тем самым поступился своим
правом на территорию, признал себя как младшим на ней.
  Но Руслан и не претендовал на не„, всем видом он
показывал, что его интересует лишь этот человек,
скрывшийся в сарайчике, -и Трезорка это прекрасно понял.
  Скосясь на дверь сарайчика, он состроил гримасу весьма
сложного состава: одновременно и сострадательную к
Руслану, и полную презрения к Пот„ртому, и о своих
неоцен„нных достоинствах сказавшую без ложной
скромности, и содержавшую горестный извечный вопрос:
  "Ах, сосед, за что нам такой удел!" За такое инакомыслие,
пожалуй, досталось бы Трезорке, будь Пот„ртый хозяином,
но коль скоро он был подконвойным, Руслан лишь
отвернулся, не желая поддерживать общение.
  Пот„ртый там долго ещ„ сопел, охал и даже рычал, не
зная, видно, за что приняться, как начать день; наконец,
показавшись в двери, исторг членораздельные слова:
  - Тит твою мать, где ж это я рукавицу-то задевал,
брезентовую? Одна есть, а другую посеял. Руслан, ты,
часом, не видал?
  Руслан лишь взглянул с холодным удивлением. Ему
предлагали найти вещь, и он знал - какую и где лежит она,
но никакое приказание, ни просьба не могли быть
исполнены, если исходили от лагерника. И Руслан об этом
напомнил подконвойному на сво„м языке: поднялся, но
лишь для того, чтоб перелечь на другое место.
  [91]
Трезорка, вс„ это наблюдавший с живейшим интересом,
опрометью кинулся под крыльцо и вытащил искомую
рукавицу. Однако Пот„ртому он е„ не подн„с, а обронил
неподал„ку от Руслана, чтобы и тот имел возможность
послужить. Руслан и головы не повернул. Пот„ртому
пришлось-таки подойти и кряхтя нагнуться за рукавицей.
  - Пожалста, - сказал Пот„ртый, - мы люди не гордые.
  А кой кто у нас без понятия. Эх, каз„нный! Только и
знаешь: "Гав-гав, стройсь, разойдись!", а Трезорка-то, он
лучше соображает.
  Этого Руслан уже совершенно не мог вынести. Он пош„л
со двора и, перемахнув через ворота, ул„гся на улице.
  Право, он лучшего мнения был о сво„м подконвойном.
  Упрекая Руслана в недостатке сообразительности, сам-то
Пот„ртый соображал ли, почему караульный п„с его не
послушался? И почему со всех лап кинулся Трезорка? Да
сам же он е„ и заиграл под крыльцо, эту рукавицу, кому же
и бежать за ней!
  Вышел на улицу Пот„ртый, опоясанный солдатским
ремн„м, с ящиком для инструмента в руке, сказал:
  "Пошли, каз„нный" - единственную команду, которую
Руслан готов был исполнять и которую мог бы Пот„ртый не
говорить.

0

19

Так начались их походы на тот странный промысел,
которым занимался подконвойный по утрам, если только их
можно было назвать утрами. Они отправлялись на станцию
и там сворачивали, шли по шпалам в дальние тупики, на
кладбище старых вагонов; здесь-то и находилась у них
рабочая зона - так же, как стали жилой зоной квартал и
двор т„ти Опоры. Они поднимались в эти вагоны - Руслан
вспрыгивал в тамбур единым махом с разбега, а Пот„ртый
карабкался по ступенькам с отдышками - и переходили не
спеша из одного купе в другое. Ст„кла здесь были выбиты
или кто-то их утащил, и гулял сквозняк, а на полу и нижних
полках лежал пластами снег, и пахло гнилью, трухой,
ржавчиной, людским дерьмом, всеми дорогами и
станциями, где побывали эти вагоны. Пот„ртый поднимал и
опускал скрипучие полки, протирал рукавом и мерял
пядями и, вздыхая, говорил Руслану:
  - Ну как, вот эту досточку - оприходуем? Узка вроде,
но текстурка имеется. С игрой планка, верно же?
  Руслан ничего не имел против, и Пот„ртый начинал
[92]
"приходовать". Руки у него тряслись, и отв„ртка долго не
попадала в шлиц, и не хватало у него сил и рвения сразу
вывернуть приржавевший шуруп, а среди дела он ещ„
подолгу перекуривал, соображая, как бы приладить
гвоздод„р и отъять планку, не расщепив. Но и когда
отдиралась она целая, то не всегда сохраняла для Пот„ртого
интерес; огладив е„ ладонью и поглядев вдоль не„ на свет,
даже понюхав, он мог е„ и выбросить в окошко, а потом
долго сидеть, печально вздыхая, прежде чем приняться за
другую. И вс„ говорил, говорил:
  - Вот, Руслаша, это почему в России хорошей доской не
разжив„шься? А я тебе скажу: в лесу жив„м. Кругом леса
навалом, вот и причина, что его - нету. Было б его
поменьше, так мы б его берегли, чужим не продавали - и
всем бы хватало. Ну, однако, разговорчики
безответственные - отставить! Ты, Руслаша, следи, чтоб я
лишнего не болтал.
  Иной раз лукавая мысль вползала в его отуманенную
голову, водянистые глаза оживлялись, хитро сощуривались,
впивались в ж„лтые сумрачные глаза Руслана.
  - А что, паря, не сходить-ли нам на лесоповал? Дорожка
нам знакомая, а там на пилораме какую-нибудь досточку
подбер„м, твердо-ценной породы. Там-то они не считанные,
наши досточки. - И сам же отвечал на свой вопрос: - Не,
лучше не ходить. Там я тебя забоюсь, на лесоповале. Это мы
тут друзья - не разоль„шь, а там ты старое вспомнишь,
покурить особо не дашь, верно? И правильно, чего это я с
тобой разболтался? Уж в рельсу бить пора, а мы ещ„ ни
хрена не наработали.
  Никто здесь не ударял в рельсу, но каким-то чуть„м он
угадывал, - а со второго дня стал угадывать и Руслан, -что
пора им домой. К этому времени насчитывалось три-четыре
планки, о которых Пот„ртый говорил: "Звали етого грузина
  - не Ахтидзе, но Годидзе", - хотя, по мнению Руслана,
они особо не отличались от выброшенных, разве что
послабее воняли плесенью. Пот„ртый их перевязывал
шпагатом и уносил под мышкой. К этому времени
ослабевало действие прозрачной мерзости, уже не так ею
разило из его рта, и подконвойный вышагивал по шпалам
резво, как и положено идти с работы лагернику, вызывая
неудовольствие конвоира только дурацким своим пением.
  Пел он всегда одно и то же, с ужасными нищенскими
завываниями, от которых Руслану тоже хотелось завыть.
  [93]
Вам, поди, това-арищи, хорошо жив„-отся,
У вас, поди, двуно-огая жена,
А у моей жены-и - одна нога мясна-ая,
Другая же, братишки, из бревна!..
 
  Ещ„ слава Богу, он прекращал свои вопли на улицах;
перед чужими Руслан, право, умер бы от стыда.
  Планки уносились в сарайчик; там Пот„ртый, мурлыкая
себе под нос, пилил их, вжикал рубанком, выносил их одну
за другой на свет и наконец тащил в дом - совсем
тоненькие, но посветлевшие и даже приятно пахнущие.
  Руслан входил за ним по праву конвоира, растягивался у
двери и лежал неслышно, так что о н„м забывали. То, что
сооружалось в т„ти-Стюриной комнате, занимавшее почти
всю стену, походило, с точки зрения Руслана, попросту на
огромный ящик - Пот„ртый его называл "шкап-сервант
тр„хстворчатый". Сидя на табурете, он прикладывал новые
планки к тем, что уже стояли на месте, менял их так и сяк,
спрашивал т„тю Опору, нравится ли ей. Т„тя Стюра стелила
скатерть на стол и отвечала, коротко взглянув или не глядя
вовсе:
  - Да хорошо, чего уж там...
  - Вс„ тебе "хорошо", - возмущался Пот„ртый. - Тебе
лишь бы куда барахло уместилось. А не видишь - доска
кверху ногами стоит, разве это дело?
  - Как это "кверху ногами"?
  - А по текстуре не видно, что комель - вверху? Может
дерево расти комлем кверху?
  Т„тя Стюра приглядывалась, супя белесые бровки, как
будто соглашалась и вс„-таки возражала:
  - То - дерево. А доске-то - не вс„ равно, как стоять?
  И этим давала повод для новых его возмущений:
  - Тебе-то вс„ равно, а ей - нет. Она же помнит, как она
росла, - значит, с тоски усохнет, вся панель наперекосяк
пойд„т.
  - Ну, надо же! - изумлялась т„тя Стюра. - Помнит!..
  И он торжествовал, ставя планку, как надо, и доказывал т„те
Стюре, что вот теперь-то "совсем другой коленкор", и
много ещ„ слов должно было утечь, пока прит„сывалась
планка к месту, мазалась клеем, прижималась струбцинами:
  - Вот погоди, Стюра, как до лака дойд„т - вот ты
увидишь, краснодеревщик я или хрен собачий. Учти, я ника-
[94]
кого тампона не признаю - только ладонью. Лак нужно
своей кожей втирать, тогда будет - м„ртво! Что ты! Я же
до войны на весь Первомайский район был один, кто мог
шкап русской крепостной работы сделать. Или - бюро с
секретом. Вот это закончу - и тебе сделаю, будет у тебя
бюро с секретом. Я же славился, Стюра! Две мебельные
фабрики из-за меня передрались, чтоб я к ним пош„л опыт
передавать молод„жи. Я посмотрел - так мне ж там руками
и делать-то не хрена. Они же что делают? Сплошняк
экономят, а рейку бросовую гонят с-под циркулярки, и
клеят, и клеят, а стружку тоже прессуют. А я им только
рисуночек дай, фанеровку подбери. Нет, не пош„л. Моя
работа -другая. Мою работу, если хочешь знать, на выставке
показывали народного ремесла, на международную чуть не
послали, но - передумали, политика помешала. Так этот
мой шкап, знаешь, где поставили? В райсовете, под
портретом - ровненько - отца родного. Что ты! Поч„т!
  Вторая планка пригонялась ещ„ дольше, он е„ так и этак
вертел и отставлял - для долгого перекура. Жадно
затягиваясь, отчего ходил по небритой шее острый кадык,
он сводил глаза на кончике потрескивающей папиросы, и
лицо его вдруг теплело от улыбки.

0

20

- Одно жалею, - говорил он, - не я ему, живоглоту
любимому, гроб делал.
  - Да уж, - вздыхала т„тя Стюра, нарезая хлеб, - ты б
постарался!
  - Уу! - гудел он с воодушевлением. - Ты представь:
  вот дали бы мне такое правительственное задание. Три
полкаша у меня для снабжения или же - генерала. "Так и
так, -говорю им, - чтоб к завтрему мне красного дерева
выписали - в неограниченном количестве. Столько-то -
гондурасского кедра. Н-да... Тика не забыть - тесинок
восемь, а также и палисандры". А на крышку изнутри
самшит бы я пустил. Или бы - кизил. Нет, лучше сандал,
он пахнет, сволочь, вечное время не выдыхается. Даже
балдеешь от него - без бутылки. Спи только, родной, не
просыпайся! Самое тебе милое дело - спать. И народ тебя
в спящем состоянии больше полюбит.
  Он смотрел куда-то в неведомую даль, будто видел что-
то сквозь стены, и улыбка понемногу делалась маской,
которая никак не отклеивалась с побелевшего от злости
лица.
  - Ведь ты, отец любимый, такое учудил, что двум
[95]
Гитлерам не снилось. И какие же огни тебя на том свете
достанут! Хорошо ты устроился, отец, ловко удрал...
  В голосе человека слышалась тоска, и Руслан е„ разделял
по-своему: ведь он тоже скучал по прежней жизни, тоже в
не„ рвался. Но имел же он терпение ждать, не скулить так
жалобно! Т„те Опоре и той не нравилось, как скулит
Пот„ртый:
  - Вот, до чего тебя глупые мечты доводят! Сколько ж
про это говорить? Пустое вс„, ничего не верн„шь. Дальше
нужно как-то жить!
  - А вот шкап соберу - вс„ забуду, как отрежу.
  - Да ты жизнь свою как-нибудь собери, нужен мне твой
шкап! Ходишь, шатаешься. Или нарочно себя жг„шь?
  Столько лет в рот не брал, а тут - закеросинил.
  - А это во мне, Стюра, дефициту накопилось.
  - Уезжай-ка ты лучше отсюда, от дефицита этого.
  Думаешь, держусь я за тебя? Да я тебе денег достану,
поезжай в свой Октябрьский район, там-то, может, скорей
очн„шься.
  - Не Октябрьский, т„ть Стюра, Первомайский. Да как
же я от работы своей уеду?
  - Ну, подрядился - так уж докончи, ладно.
  - Да не в том дело, что подрядился. Мне надо хоть одну
вещь, но сделать. Хоть почувствовать - не разучился. И
вот ты говоришь: поезжай. А кто меня там жд„т?
  - Ты ж говорил - жена была, дети...
  - Ну-ну, ещ„ племяшей прибавь, кумовь„в. А посчитай,
сколько годков минуло. Меня-то ещ„ на финскую призвали,
да к шапочному разбору; то б демобилизовали, а так ещ„
трубить оставили. Ну, теперь эта. Отечественная, да плен, да
за него ещ„ другой плен - вон меня сколько не было! А
они под оккупацией находились, и кто там живой остался -
поди узнай. И на кой я ему - с амнистией! Разбираться ему
некогда, за что попал. Все по одному делу попадают - за
глупость. Был бы умный - как-нибудь убер„гся. Их-то из-
за меня почему тягать должны? Это одно дело, а другое -
он меня за живого-то уже не считал. В душе-то он со мной
простился. Помню я, с соседом мы в пересылке
встретились, на одной улице когда-то жили. "Батюшки, -
он мне говорит, - да ты живой! А я тебя который год в
усопших числю". Ведь за всех за нас по домам, по церквам
свечки ставили, как же это мы теперь
[96]
верн„мся? Кто нам, не подохшим, рад будет? Ведь они грех
совершили - по живому свечка!
  - Ну, а в другой какой район? - спрашивала т„тя
Стюра, стягивая плечи платком. - Не обязательно в
Первомайский...
  - Да в какой же ещ„ другой, Стюра? А я где живу? Я же
в другом и живу!
  Покачав головою, она уходила в кухоньку. Он провожал
е„ загоревшимся взглядом, поворачиваясь с табуретом
вместе. Там она гремела посудой, с грохотом лазила в
подпол и возвращалась с тарелкой помидоров и грибов,
переложенных смородиновыми листьями, а в середину
стола ставила запотевшую бутылку. Пот„ртый зябко
вздрагивал, уводил в сторону масляно заблестевшие глаза, а
бутылка вс„ рано была центром притяжения, главной теперь
вещью в комнате.
  Эта мерзость, как уже знал Руслан, называлась ласково
"водочкой", она же была "зараза проклятая, кто е„ только
выдумал", - и понять он не мог, нравится ли е„ пить
Пот„ртому. По вечерам он к ней устремлялся всем сердцем,
утрами - страдал и ненавидел е„. Не в первый раз Руслан
наблюдал, как эти двуногие делают то, что им не нравится,
и вовсе не из-под палки, - чего ни один зверь не стал бы
делать. И недаром же в иерархии Руслана вслед за
хозяевами, всегда знавшими, что хорошо, а что плохо, сразу
шли собаки, а лагерники - только потом. Хотя и двуногие,
они вс„-таки не совсем были люди. Никто из них, например,
не смел приказывать собаке, а в то же время собака отчасти
руководила их действиями, - да и что путного могли они
приказать? Ведь они совсем были не умны; вс„ им казалось,
что где-то за лесами, далеко от лагеря, есть какая-то лучшая
жизнь, - уж этой-то глупости ни одна лагерная собака
вообразить себе не могла! И чтобы убедиться в своей
глупости, они месяцами где-то блуждали, подыхали с
голоду, вместо того, чтобы есть сво„ любимое кушанье -
баланду, из-за миски которой они готовы были глотки друг
другу порвать, а возвратясь с повинными головами, вс„-таки
замышляли новые побеги. Бедные, помрач„нные разумом!
  Нигде, нигде они себя не чувствовали хорошо.
  Вот и здесь - разве наш„л свою лучшую жизнь
Пот„ртый? Уж что там его держало около т„ти Стюры, об
этом Руслан преотлично знал, - да то же, что и у него
самого
[97]
бывало с "невестами". Право, это не самое скверное в
жизни, но этим двоим не было друг от друга радости. Иначе
зачем бы им тосковать, живя под одним кровом, зачем
спорить столько, иной раз до крика? Пот„ртый и здесь
оставался истым лагерником - делал не то, что хотелось
бы ему делать, делала то же и его "невеста", и Руслан
твердо знал: когда прид„т время их разлучить и увести
Пот„ртого туда, где только и может он обрести покой, то он,
Руслан, не испытает ни жалости, ни сомнений.

0

21

Сев за стол, т„тя Стюра приглашала обоих своих
"жильцов" - один отказывался, не взглянув на
поставленную около него миску, другому хотелось ещ„
поработать. Но вся его работа в том состояла, что он ещ„
разок прикладывал оставшиеся планки и, отложив их, сидел,
курил, намеренно оттягивая блаженное свидание с
бутылкой. Что-то уже изменилось в н„м причудливо: на
лице сияла беспричинная ленивая доброта, а в душе
чувствовался нервозный позыв двигаться, говорить без
конца.
  - Так-то, Стюра дорогая, с финской, значит, войны... Н-
да. Ну, то, правда, не война была, а "кампания". Точно,
"кампания с белофиннами". Ах, тит его мать, гениальный
вс„ ж был душегуб! Как он их по-боевому назвал -
"белофинны". Кто их разбер„т, захватчики они, не
захватчики, а белофинны - это ясно: белые, значит, а
белых не забыли ещ„, так винтовка легко в руку ид„т. А так-
то -финны они, финляндцы. Н-да, ну победили мы их... Ну,
как победили? Сами рады были, что они нам мир
предложили. А они-то вс„-таки умные, они ж понимали, что
мы же все наши головы положим за правое" дело и за отца
любимого всех народов, - зачем это им? Лучше же миром
людей сохранить, а территории вс„ равно мало будет, всем
е„ мало. И в Отечественную они тоже умно поступили: сво„
оттяпали до бывшей границы, а дальше не пошли, сколько
им Гитлер ни приказывал. Вот бывают же умные народы!
  Нам бы у них ума поднабраться, у белофиннов этих, - то
есть я "финны" хотел сказать, "финляндцы".
  - Вишь ты, куда тебя уносит, - говорила строго т„тя
Стюра. - Тебя не сажать, тебе язык обрезать - и ходи ла-
лакай.
  - А я, Стюра, не за ла-ла сидел. Я - шпион, я руки
перед ненавистным врагом поднял. Так руки и секи, а язык
при ч„м?
  [98]
  - Как это ты за народ судишь - кто умный, кто нет?
  - А так и сужу, милая. - И в его голосе вскипали
раздражение и злоба. - Тот человек неумный, кто хочет,
чтоб все жили, как он жив„т. И тот народ неумный. И
счастья ему не видать никогда, хоть он с утра до вечера
песни пой, как ему счастливо жив„тся.
  Т„тя Стюра, прикусив губу, кидала искоса пугливый
взгляд на Руслана. И он отводил в сторону мерцающие глаза
или закрывал их, притворяясь спящим.
  - Счастья злым не бывает, - говорила она. - А нам-то
за что? Мы кто, по-твоему, злые?
  - И этого хватает, Стюра. Мы ж недаром народ суровый
считаемся. Но то ещ„ полбеды. Есть и другие суровые, а
хорошо живут. А ты вот себя возьми: и добрая вроде, но
представь - какая-нибудь финтифля юбку задер„т повыше
твоего понимания или же грудя выкатит на огневую
позицию, ведь ты ж мимо не пройд„шь. Твоя бы сила - ты
б е„ со свету сжила.
  - Господи, да пускай хоть голая ходит! А только я на
это смотреть не обязана.
  - А вот ей так нравится!
  - Мало ли чего ей нравится. Ещ„ другим должно
нравиться. Люди ж не дураки, думали вс„-таки - как
прилично.
  - Вот! - Он торжествующе поднимал палец. - Хоть
всю политику на вас изучай, на бабах. Эх, Стюра! Вс„ же не
зря я через это вс„ прош„л. Каких я людей повидал, ты не
поверишь. Какого ума люди, образования, видели сколько!
  Я бы так серым валенком и остался, когда б не они. Вот,
помню, два года у меня с немецким товарищем общая
вагонка была. Он, значит, внизу, а я - наверху.
  - Ну, знаю вагонку.
  - Много он стран повидал и мне рассказывал. Он,
конечно, коммунист-раскоммунист, но нацию-то не
переделаешь, и вот что заметил я: обращает он внимание,
что люди где-то не так живут, а по-особенному, что вот
такие-то у них обычаи, так-то вот они дом украшают, так-то
вот песни поют, свадьбы играют. А, поди-ка, наш завед„т -
где побывал да что видел, то главное у него выходит, что
вот там-то комсомол организовали, а там-то вот революция
без пяти минут на носу, а вот в другом месте - дела
неважней, марксистская уч„ба в самом зачатке, только лишь
профсоюзная борьба вед„тся. И не то ему по душе, что
револю-
[99]
ция и комсомол, а то дело, что вс„ кругом по-нашему, ну как
в родном Саратове. А спросишь, что же там ещ„
интересного, - зыркнет на тебя с таким это удивлением:
  "Простите, если это вам не интересно, что же вам вообще
тогда интересно?" Видишь, как!
  Она слушала, подперев кулаком щеку, нахмурив белое
большое лицо, и вдруг спохватывалась:
  - Ну, ты сядешь? Или так вс„ будешь ла-ла?
  Он придвигался к столу и тянулся быстрой рукой к
бутылке. Заставляя себя не спешить, наливал т„те Стюре -
до черты, которую она показывала пальцем, и почти полный
стакан - себе.
  - Много наливаешь, - говорила она, - для первого-то
разу.
  - А это смотря за что пить. За Большой Звонок первый
глоточек. Я-то своего маленького звонка дождался, а
Большой - он впереди ещ„. Это когда все ворота
откроются, и скажут всем: "Выходи, народ! Можно - без
конвоя". Ну, прощай, Стюра.
  Крупно вздрогнув, он опрокидывал весь стакан сразу, а
потом дышал в потолок, моргая заслезившимися глазами,
точно в темя ударенный. Отдышавшись, тыкал вилкой в
тарелку, но тут же бросал вилку и торопился опять налить.
  Т„тя Стюра накрывала свой стакан ладонью, но он говорил:
  "Пускай постоит", - и она убирала ладонь.
  Нетерпение его проходило, он делался расслабленно
весел и лукав, и в их разговор вплеталась какая-то игра.
  - Стюра! А, Стюра? - спрашивал он. - Это что ж за
имечко у тебя такое? Никогда не слыхал.

0

22

- А вот женись, - отвечала она, - в загс меня своди -
в тот же час и узнаешь. Всю меня полностью к тебе
впишут*.
  - Всю тебя полностью, Стюра, и в шкап не поместишь,
такая ты у нас больша-ая!
  Она притворно обижалась, фыркала, но скоро
оказывалась у него на коленях, и продолжалась их игра уже
с участием рук.
  - Стюра, а этот-то, наш-то, гражданин начальничек, он
как - ничего был мужчина?
  - Дался тебе начальничек! Обыкновенный, как все.
  ----------------------------------
* Полностью впишут "Анастасия" либо "Настасья".
  Отсюда сибирская трансформация: Настя-Настюра-Стюра
[100]
  - У, как все! Ты всех, что ли, тут привечала? Так знала
бы, что все по-разному. Это вы все одинаковые.
  - Тебе, во всяком случае, не уступит.
  - Вр„шь. Это ты вр„шь. "Не уступит!" Он выдающаяся
личность, скала-человек, ор„л! Клещ, одним словом. Как
вопь„тся, так либо его с мясом отдер„шь, либо он тебе
голову на память оставит. Я так думаю, хорошо он тебя
пошабрил!
  - Иди к чертям! Прямо уж, пошабрил... Одна видимость,
что военный.
  - А по сути - нестроевой? Ну, это ты приятное мне
говоришь. За это ещ„ полагается по глоточку.
  Руслан поднимался и, лбом распахнув дверь, выходил на
двор.
  День только успевал догореть, но Руслан уже знал
наверняка, что до позднего утра подконвойный никуда не
денется, эта "зараза проклятая" удержит его в доме
над„жнее всякого караула. Привыкший ценить время, когда
он бывал свободен, предоставлен себе, Руслан не мог
нарадоваться его обилию. Покуда опять порозовеет небо и
мир сделается цветным, можно и выспаться всласть, и
поохотиться, и сбегать посмотреть, что делается на
платформе, и навестить кое-кого из товарищей. Вот только
б дожить до утра с пустым брюхом, в котором, казалось,
гуляет ветер и плещется горячее озеро. Он знал, что в тепле
его совсем развез„т, и нарочно охлаждал брюхо снегом,
растягиваясь на улице перед воротами. Здесь был его
всегдашний пост -и очень удобный. Отсюда он прозревал
улицу в обе стороны, а сквозь про„м калитки, никогда не
закрывавшейся на ночь, мог видеть крыльцо. А в любимый
час на покосившемся столбе загорался фонарь и бросал на
весь пост и на Руслана конус ж„лтого света. Этот свет
согревал душу Руслана, он так живо ему напоминал зону,
караульные бдения с хозяином, когда они вдво„м обходили
контрольную полосу или стояли на часах у склада; им было
холодно и одиноко, обставшая их стеною тьма чернела
непроницаемо и зловеще, и по эту сторону были свет и
правда, и взаимная любовь, а по ту - весь нехороший мир с
его обманами, кознями и напастями.
  Сюда, под конус, к нему выходил Трезорка и
укладывался чуть поодаль, но с каждым дн„м вс„ ближе.
  Своих приятелей он уже, разумеется, оповестил насч„т
Руслана, и на второй же вечер они явились знакомиться.
  Приш„л ху-
[101]
дющий Полкан - с ошпаренным боком и печатью
недоумения на морде, с сединою в козлиной бороде,
постоянно кивающий, точно вс„ время с кем-то соглашался.
  Приш„л мучительно умный Дружок, с загадочным
прищуром, будто знающий какую-то тайну, а на самом деле
весьма недал„кий и не помнящий родства, в других дворах
отзывавшийся на Кабысдоха. Приш„л элегантный и
нервный Бутон, ужасно гордый своими шароварами и таким
же вовсю распуш„нным, в колечко закрученным хвостом.
  Знакомство вышло одностороннее - Руслан их не удостоил
ни одним движением, ни взглядом, высясь над ними
равнодушной каменной глыбой, но и это Трезорка себе
обратил на пользу. Он лежал и помалкивал, приняв ту же
позу, что и Руслан, и с таким же независимым выражением
на морде. Приятели жестоко позавидовали и удалились в
смятении.
  А то прибегали совсем уже задрипанные сучонки -
какие-то Милки, Чернухи, Ремзочки, одна так и вовсе без
имени, - располагались полукругом и смотрели на Руслана
с обожанием. В их порочных глазах так откровенно
читалось: "Ах, какой красивый! Какой большой,
длинноногий. Ну, обрати же внимание, военный!.." Со
своими страстями они обращались не по адресу, в их
плоские головки не приходило, что он находится на службе,
и то, чего бы им хотелось с ним, он привык исполнять, как
долгие поколения его предков: будет команда, возьмут на
поводок, укажут - с кем. Когда их присутствие надоедало
ему, он лишь привзд„ргивал черно-лиловые губы и обнажал
клыки -всех их как ветром сдувало, а Трезорка тотчас же
находил себе дело во дворе.
  Никто из своих собак не приходил проведать Руслана, а
новых знакомств он избегал, превыше всего ценя
одиночество. В эти часы, глядя в надвигающуюся ночь, он
по давней лагерной привычке переживал ещ„ раз день
прожитый и готовился к новому дню. Он тревожил и
напрягал память - не перестал ли он помнить вс„, чему его
учили, не растерял ли все уроки, что достались ему
жестоким опытом и за которые, в случае потери, мог он
слишком дорого заплатить.
 
 
 
  ...Вот он опять приближается, Неизвестный в сером
балахоне, воняющий бараком. Он подходит со стороны
солнца, его длинная утренняя тень вкрадчиво полз„т к
[102]
твоим лапам. Будь настороже и не тени бойся, а его руки,
спрятанной в толстом рукаве. Рукав заверн„тся - и на
ладони покажется отрава. Но вот она, его ладонь, перед
твоим носом - она открыта и пуста. Он только хочет тебя
погладить - нельзя же во вс„м подозревать одни каверзы!
  Т„плая человеческая ладонь ложится тебе на лоб,
прикосновения ласковы и бережны, и сладкая истома
растекается по всему твоему существу, и все подозрения
уходят прочь. Ты вскидываешь голову - ответить высшим
доверием: подержать эту руку в клыках, чуть-чуть е„
прихватив, совсем не больно. Но вдруг искажается
смеющееся лицо, вспыхивает злобой, и от удивления ты не
сразу чувствуешь боль, не понимаешь, откуда взялась она,
  - а рука убегает, вонзив в ухо иглу

0

23

А ты и не видел е„, спрятанную между пальцами. Учись
видеть.
  Вот опять - стоило хозяину отлучиться на минутку, и ты
сразу же наделал глупостей. Какой стыд! И - какая боль! А
самое скверное, что прид„тся признаться в своей глупости:
  вдруг выясняется, что от этой штуки тебе самому не
избавиться - ни лапой стряхнуть, ни ухом потереться, что
ни сделаешь, вс„ только больнее. Ухо уже просто пылает, и
меркнет день от этого жжения, такой безоблачный, так
начавшийся славно. Но вот и хозяин - ах, он всегда
приходит вовремя и вс„-вс„ понимает. Он тебя нисколечки
не наказывает, хотя ты это несомненно заслужил. Он куда-
то вед„т тебя, плачущего, ты и дороги не различаешь, и там
быстро выд„ргивается эта мерзкая штука, а к больному
месту прикладывается мокрая ватка. Один твой последний
взвизг - и вс„ кончено. Хозяин уже и треплет тебя за это
ушко, а ничуть не больно. Но будь же вс„-таки умником,
подумай: неужели и в следующий раз не постараешься
рассмотреть, с чем к тебе тянутся чужие руки? А может
быть, и не стоит труда присматриваться? Не лучше ли, как
Джульбарс: никому не верь - и никто тебя не обманет?
  Он недаром первенствовал на занятиях по недоверию -
Джульбарс, покусавший собственного хозяина. Он не то что
выказывал отличную злобу к посторонним, он просто
сожрать их хотел, вместе с их балахонами. Несколько раз
бывало, что он переставал понимать, что к чему, - и ему
одному это сходило. Ничего не соображая, он впятеро,
вдесятеро форсировал злобу, на н„м чуть не дымилась
[103]
шкура, и на всю площадку разило псиной. Вот что он
отлично усвоил: перестараешься - сойд„т, хуже -
недостараться.
  - Всем вам учиться у него, учиться и ещ„ раз учиться, -
говорил инструктор, обнимая Джульбарса за шею, и
молодые собаки, посаженные в полукруг, роняли слюну от
зависти. - Этому псу ещ„ б две извилины в башке - цены
б ему не было!
  Джульбарс, впрочем, считал, что ему и так нет цены. Но
одна мысль ему не давала покоя: если он так и будет никого
к себе не подпускать, так ведь он никого и не покусает! И
однажды он усложнил номер, он сделал вид, что наконец-то
его обманули, и позволил чужой руке лечь на его лоб. В
следующий миг она оказалась в его пасти. Такого ужасного
крика ещ„ не слышали на площадке. Несчастный лагерник
рухнул на землю и стал отбиваться ногами, и даже хозяева
кинулись его выручать: они и гладили, и хлестали
Джульбарса поводками, и грозились его убить, - ничто не
помогало, Джульбарс, по-видимому, решил умереть, но
отгрызть эту руку напрочь. И тут с чего-то померещилось
Грому, привязанному в дальнем углу, что это вовсе не
лагерник вопит, а его собственный хозяин; Гром,
разволнованный не на шутку, пролаял оттуда Джульбарсу,
чтоб тот немедленно оставил его хозяина в покое. Но с
Джульбарсом случился приступ самой настоящей м„ртвой
хватки, он уже при вс„м желании не мог разжать челюсти,
он должен был сначала успокоиться. Так вот, пока он
успокоился и отпустил наконец то, что было раньше рукою,
лагерник уже и встать не мог, хозяевам пришлось его
прямо-таки утаскивать с площадки.
  Сво„ подозрение Грому, к сожалению, не удалось
проверить: с этого дня хозяин Грома навсегда исчез из его
жизни. Ну, а Джульбарсу, конечно, и на этот раз вс„ сошло,
только славы прибавилось. И то правда - у кого бы ещ„
учиться молод„жи! С ним в паре ставили доброватых и
малозлобных, которые недопонимали, зачем бы им, к
примеру, преследовать убегающего - ведь он уже не
причинит им вреда - и какое тут, собственно,
удовольствие. Джульбарс рассеивал все их сомнения;
хрипло пролаяв:
  "Делай, как я!", он догонял бегущего, валил наземь и
такую показывал вкусную тр„пку, что и самые бестолковые
прозревали, в ч„м смысл жизни.
  Руслан этого смысла долго не мог постичь, его
[104]
пришлось дразнить помногу и терпеливо: д„ргать во время
корм„жки за хвост, наступать на лапу, утаскивать из-под
носа кормушку, а то ещ„ - посаженного на цепь, обливать
водою и убегать после этого с диким хохотом.
  Особенно же неприятные были занятия по воспитанию
"небоязни выстрелов и ударов". Рожд„нный ровным сч„том
ничего не бояться, он с трудом переносил, когда серые
балахоны палили ему в морду из большого пистолета и
колошматили по спине бамбуковой тростью. Он, правда,
быстро усвоил, что ничего ужасного этот дурацкий пистолет
не причинит ему, и к бамбучине тоже притерпелся, но как
раз терпеть-то и не следовало, а нужно было уклоняться,
перехватывать руку, догонять, терзать - вс„ это он
проделывал без охоты.
  - Смел, но не агрессивен. Некоторая эмоциональная
тупость, - говорил с сожалением инструктор, и его слова
обидно пощипывали Руслана в сердце. - А вы с ним
чересчур понарошку. С ним надо серь„знее, он вам не верит.
  Инструктор сам брал бамбучину и, страшно оскалясь,
делал ужасающий замах.
  - А ну, куси меня! Куси как следует!
  Но хватать инструктора за голую кисть ещ„ меньше
хотелось Руслану, чем давиться ватой. Он старался взять
легонько, чтоб даже не поцарапать. Инструктор ему
нравился. Он на всех собак производил самое
благоприятное впечатление, - одно его присутствие
скрашивало все тяготы учений. Всем так нравилась его
кожаная курточка, так дивно от не„ пахло каким-то зверь„м,
что хотелось е„ немедленно разорвать в клочки и унести их
на память. Нравились его худоба и ловкость, его рыжий
чубчик и востренькое личико, на которое можно было
только в профиль смотреть, - и в этом профиле
угадывалось что-то собачье. Быстрый и неутомимый, он
носился по всей площадке и всюду поспевал, каждой собаке
умел вс„ так толково объяснить, что она его тут же
понимала - лучше, чем своего хозяина. Увлекаясь, он
рычал и лаял, и собаки находили, что у него это очень
неплохо получается; ещ„ немножко -и они поймут, о чем он
лает. И тогда они бы простили ему, что у него нет такой же
пушистой шкуры, как у них, из-за чего он вынужден носить
чужую лысую кожу, и что он не насовсем оставил
человеческую речь, отвратительно грубую и мало что
выражающую, и предпочи-
[105]
тает ещ„ ходить на двух ногах, когда гораздо удобнее на
четыр„х.

0

24

Но, впрочем, инструктор уже делал к этому попытки, и,
признаться, не вовсе безуспешные. Один его фокус прямо-
таки пленял собак - инструктор его применял не часто, но
уж когда применял, то вс„ занятие было - праздник!
  - Внимание! - командовал инструктор, и все собаки
заранее умирали от восторга. - Показываю!
  И, опустившись на четвереньки, он показывал, как
уклониться от палки или от пистолета и перехватить руку с
оружием. Правда, иной раз инструктору вс„ же попадало
палкой по голове или по зубам, но он не выходил из игры.
  Он только на секундочку отрывал одну лапу от земли и
проверял, нет ли каких повреждений, а затем командовал:
  "Не считается, показываю ещ„ раз!" - и с коротким
лаем снова кидался в атаку - до тех пор, пока упражнение
не удавалось ему вполне.
  Иной раз собаки даже шли на хитрость: кто-нибудь
притворялся непонимающим, - только б ещ„ разик
насладиться работой инструктора, услышать его "Внимание,
показываю!" А как резво бегал он по бревну, - куда лучше,
чем на двоих! - каким делался при этом изящным,
поджарым, как ходили под курточкой острые лопатки и
топорщился рыженький загривок, как ловко он перемахивал
через канаву или барьер или взбегал единым духом по
лестнице, а будучи в ударе, так и всю полосу препятствий
преодолевал без задержки, только л„гкая испарина
выступала на лбу. В конце полосы кто-нибудь из хозяев уже
держал наготове поощрение - инструктор брал вкуску
зубами, не вставая с четыр„х, и так смачно е„ съедал!
  Собаки сглатывали слюну и рвались повторить хоть весь
комплекс упражнений сразу.
  Они бы на край света за ним пошли, только позови он.
  Ему даже Джульбарс позволял то, чего бы и своему хозяину
не позволил, - сделать л„гкую смазь или разъять пасть и
пощупать прикус. Инструктор даже сам просил его,
вставляя палец между страшными Джульбарсовыми зубами:
  - Ну-ка, милый, кусни. Так, сильнее... Хозяева не могли
в это поверить, им казалось, что инструктор должен бы
остаться без пальцев.
  - Никогда! - он им отвечал. - Никогда собака не
укусит
[106]
того, кто е„ безумно любит. Поверьте мне, я старый
собаковод, я потомственный, с вашего разрешения, кинолог,
на такое извращение способен только человек. А про
Джульбарса он сказал:
  - Он не зверюга. Он просто травмирован службой.
  Инструктор любил собак всем сердцем - и, конечно, в
каждой немножечко ошибался. Они ему все казались
травмированными, раз им досталась такая тяж„лая служба.
  Но насч„т Джульбарса собаки были другого мнения. Ему
небось и инструктора хотелось покусать, да он боялся, что
его тут же порвут на мелкие клочочки.
  А вот что инструктор сказал однажды Руслану - с глазу
на глаз и тихо, с печалью в голосе:
  - Этот случай мне знаком. В ч„м несчастье этого пса, я
знаю. Он считает, что служба всегда права. Это нельзя,
Руслан, пойми - если хочешь выжить. Ты слишком
серь„зен. Смотри на вс„ как на игру.
  Руслана инструктор тоже ценил высоко - хоть тот и не
проявлял должной агрессивности, но кое-что умел получше
Джульбарса, а одна вещь была такая, что и сам инструктор
не мог бы показать, как она делается. И это коронный номер
был у Руслана, в котором не имел он себе равных, -
"выборка из толпы".
  Эту работу - нел„гкую, но чистую, вдумчивую и не
слишком шумную - Руслан больше всего полюбил. И надо
же, чтоб так случилось, что не мог он теперь вспоминать о
ней без чувства своей виноватости и греха, неясных для
него - как неясным остался тот человек, с которого
началось самое печальное. Этого человека Руслан по виду
не выделил бы из толпы лагерников, а между тем хозяева
чем-то его отличали - и может быть, тем, что как бы не
обращали на него внимания. Уж слишком не обращали -это
только собака и могла бы заметить, которую незаметно
придерживают, когда тот или иной лагерник случайно
вышагнет из колонны. Одного или двух натяжений поводка
достаточно было Руслану, чтобы он привыкал таких людей
считать особыми. А однажды, морозным утром, когда они с
хозяином нам„рзлись на лесоповале и забежали погреться в
передвижную караулку, Руслан с удивлением увидел этого
человека. Он сидел здесь, где обычный лагерник только
стоять мог у порога, сняв шапку, он курил и беседовал - да
с кем ещ„! - с самим Главным хозяином. "Тарщ-Ктан-
Ршите-Обратицца" был чем-
[107]
то недоволен и выговаривал ему резко, а тот лишь твердил:
  - Гражданин капитан, но вы же и в мо„ положение
войдите. Понимаете? Вы войдите в мо„ положение.
  Он сказал это несколько раз, прижав руку к груди, и
Руслан решил, что так и зовут этого человека. "Войдите-В-
Мо„-Положение" уш„л тогда очень расстроенный, тревожно
озираясь, а день или два спустя собак привели поглядеть на
него - лежащего неподал„ку от караулки с железным
тросом на шее. Живой, он отчего-то не запомнился Руслану,
а врезался в память таким, как лежал: глядя в облака
тусклыми выпученными глазами, с багрово-синим раздутым
лицом, завернув одну руку за спину, а другую -откинув и
вцепившись скрюченными пальцами в снег. Эта рука, и
лицо, и снег вокруг головы были посыпаны махоркой.
  Собаки одна за другой подходили и воротили морды,
виновато помаргивая и скуля. Когда подвели Руслана, он
уже понял, почему у них ничего не выходило. Они начинали
с головы убитого, обнюхивали его страшную лиловую шею
с витыми бороздками от троса и клочьями содранной кожи,
нюхали усы троса, раскиданные в стороны, как
разметавшийся шарф, - и нанюхивались одной махорки,
после не„ вся работа была уже бесполезна. Он начал - с
рук. Осторожно приблизился к откинутой и вовремя
отшатнулся, а затем поддел мордой окаменевшее тело,
прося, чтоб убитого перевернули, и тогда спокойно обнюхал
другую руку, сжатую так сильно, что ногти впились в
ладонь. Но он увидел не только синюю кровь от ногтей, он
увидел капельки смертного пота, выступившего по всей
кисти. Они см„рзлись и стали мутными, как брызги
изв„стки, но если их чуть отогреть дыханием...

0

25

Закрыв глаза, он весь напрягся в неимоверном усилии.
  Хозяева в это время строили предположения, кто бы это мог
сделать; у каждого были свои сч„ты с лагерниками и свои
догадки, близко сходившиеся со сч„тами, а главное, что
занимало их, - сколько же было участников? Трое?
  Четверо? И этим они сами себя путали, потому что начинать
нужно всегда с одного. Они имели глаза, чтобы видеть, и
разглядели махорку, которую для того и насыпали, чтоб е„
сразу увидели и почуяли, а не заметили, например, возле
троса мелких чешуинок коры - Руслан их прежде всего
увидел. Они вообще слишком много размышляли, он
[108]
же не размышлял вовсе, не имел ни сч„тов, ни догадок, а
просто увидел, как вс„ происходило, - как видится
галлюцинация или связный цветной сон, - и услышал
скрип снега под сапогами жертвы и неровное дыхание
притаившегося убийцы.
  "Войдите-В-Мо„-Положение" ш„л в синих сумерках из
караулки, - да, именно оттуда, и там ему дали покурить
хозяйских папирос, - и, проходя вот этой тропинкой, меж
двух сосен, он не заметил троса, привязанного чуть повыше
его головы. Другой конец этого силка убийца держал в
руках. Он быстро опустил тяж„лый виток, расхоженный и
смазанный тавотом, на плечи "Войдите-В-Мо„-Положение"
и повернулся - конец троса л„г на плечо убийце, он его
держал обеими руками и, навалясь всем телом, сделал всего
полшага. И петля затянулась; убийца почувствовал, как
д„ргается трос, - это руки жертвы пытались разжать
петлю, со всей силой, вспыхнувшей в них от смертельного
страха, от жажды глотнуть воздуха, - тогда, собрав все
свои силы, весь свой страх и смертельную злобу к жертве,
которая так долго не умирает, он лягнул е„ наугад под ноги
и вышиб из-под них земную твердь. И ещ„ целую вечность
он стоял, изнемогая, будучи один и палачом, и виселицей, а
"Войдите-В-Мо„-Положение" хрипел и д„ргался у него за
спиной, вс„ хватаясь безнад„жно за трос. Но раз или два он
схватился ненароком за одежду убийцы, за полу его
бушлата - слабая, беспомощная хватка уже вспотевшей
руки, убийца этого и не почувствовал. Но когда потом он
отвязывал трос и тащил удавленника подальше от дерева,
когда он сыпал махорку и считал, что вс„ сделано на
редкость удачно и тихо, он не знал, что весь он со своим
бушлатом остался в этом стиснутом кулаке, в см„рзшихся
капельках: и тысячу раз ут„ртые этой полою лицо и руки, и
ею же прикрываемые ноги, стынущие ночами под
жиденьким одеялом, - и какая удача, что руку завернуло
судорогой за спину, и она оказалась внизу, под телом. Что
ж, можно считать - концы найдены. Руслан быстро отош„л
и ткнулся лбом в колени хозяину -это значило: "Я не
обещаю, но я постараюсь. Веди меня скорей".
  А выборка оказалась на удивление л„гкой. Любой, кто
сдался в самом начале, выполнил бы е„ без напряжения -
наберись он только нахальства попробовать. Руслан даже не
успел приблизиться к толпе, согнанной на пустыре пе-
[109]
ред воротами. Завидев медленно подходивших хозяев и
рвущую поводок собаку, вся толпа с гудением подалась
назад - и оставила одного, в ч„рном бушлате. Весь
скорчась, спрятав руки под мышками, он сам упал вниз
лицом, крича, как в истерике:
  - Собаку не надо! И так вс„ скажу. Ну, не пускайте же
зверя!..
  И Руслан его не стал терзать, а лишь прихватил легонько
полу бушлата - где хваталась рука убитого - и качнул
хвостом, показывая, что выборка им исполнена. За это
получил он невиданное поощрение - из рук самого
Главного - и с этого дня стал признанным отличником по
выборке из толпы.
  Отсюда, от этого дня его торжества, пролегла в памяти
Руслана прямая просека, по которой вели они с хозяином
человека в бушлате. Ветер шумел в кронах огромных сосен,
и, сталкиваясь, они роняли охапки снега, разлетавшиеся
радужной осыпью. Была великая тишина, покой, и всю
дорогу человек ш„л спокойно и не спеша, н„с лопату на
плече или волочил за собою, чертя по снегу зигзаги,
временами насвистывал. Сам завороженный этим покоем,
он и у Руслана не вызывал предчувствий, что может вдруг
прыгнуть в сторону и кинуться в побег, и так же молча они
свернули с просеки и пришли тропинкой к ч„рной,
выжженной костром поляне. В середине е„ зияла яма -
неглубокая, с рыжими стенками, хранившими полукруглые
гладкие следы ломов и острые треугольнички от кайла. Вот
тут он впервые заговорил, повернувшись к хозяину белым
злым лицом, с крохотными шрамчиками на щеке и на лбу.
  Ему не понравилась яма, он ступил в не„ ногою, и там ему
оказалось по колено, он даже сплюнул в не„ от злости.
  - Я один за всех на это дело пош„л, - сказал он
хозяину, - могли бы и все одного уважить.
  - Чем тебя не уважили? - спросил хозяин.
  - Понимаешь, черви - они всем полагаются, ты тоже с
ними в свой час познакомишься, но чтоб меня волки
выкопали себе на харч, этого ж я не заслужил. Об этом и в
приговоре не было - насч„т волков.
  Хозяину очень хотелось покурить, он доставал портсигар
и снова его прятал в карман белого своего полушубка -
ещ„ больше ему хотелось, чтоб вс„ побыстрее кончилось.
  [110]
  - Значит, к своей же бригаде у тя претензии? - сказал
хозяин. - Приговор-то чо обсуждать?
  Человек опять сплюнул и вылез из ямы, воткнув лопату в
комья насыпи.
  - На! Потом хоть притопчешь как следует. Ни к кому у
меня претензий нет, ради жмурика и я б не уродовался.

0

26

Бушлат мой - может, снес„шь им? Пускай разыграют.
  Снять - чтоб тебе не трудиться?
  Хозяин, не отвечая ему, потянул автомат с плеча.
  - Что же не отвечаешь? - спросил человек. - Или
совсем уже я безгласный?
  Вс„ длилось мучительно долго. Руслан весь дрожал и
стискивал челюсти, чтоб не завыть. И что-то ещ„ случилось
у хозяина с автоматом, он никак не мог дослать затвор, и
человек этот так надеялся, что у него сегодня и не
получится. Но хозяин сказал: "Ща исправим, не бойся" - и
вправду исправил. Он выбросил смятый патрон, затвор
закрылся с лязгом, и случайно вылетела короткая очередь в
небо. Тогда-то этот человек и приник к сапогам хозяина. Он
добрался до них на четвереньках и прижался так сильно,
что, когда оторвал лицо, на его лбу и на губах остались
ч„рные пятнышки. Он улыбался бледной заискивающей
улыбкой и говорил совсем не так, как до этой минуты, когда
прогрохотала страшная очередь и едко-приторно запахло
пороховой синью. Он говорил, что выстрелы уже
прозвучали и услышаны в зоне и теперь хозяин может его
отпустить; он уполз„т в леса и станет там жить, как змея или
крыса, ни с кем из людей не видясь до конца дней своих,
которых, наверное, немного уже и осталось, и только одного
человека в мире - хозяина - он будет считать братом
своим, молиться за него и вспоминать благодарно, будет
любить его сильнее, чем мать и отца, чем жену и своих не
родившихся детей. Не различая слов, Руслан слышал
большее, чем слова, - страстное обещание любви, е„
последнюю истину, е„ слезы и толчки крови в висках, -и
чувствовал с ужасом, как его самого переполняет ответная
любовь к этому человеку; он верил его лицу с запавшими
горящими глазами; ничуть не помрач„нный разум горел в
них, не жаждал этот человек другой, лучшей жизни, которой
нигде не было, а только той участи, которой довольно всему
живому на свете.
  -------------------------------
* Жмурик - покойник (блатной жаргон).
  [111]
  - Ну, ты чо, маленький? Не слышишь, чо лепечешь? -
уговаривал его хозяин. Он стоял спокойно, не опасаясь, что
тот рван„т его за ноги или выхватит автомат, он знал, как
слаб против него любой из лагерников и как быстро
кидается Руслан на помощь. Если б знал он сейчас, что
Руслан как будто окаменел и не смог бы даже
пошевелиться! - Ты походишь и объявисси, а мне тогда с
тобой на пару - стенка. Потому что куда тебе деться?
  Листиками будешь питаться, ящериц жрать, а после за
людей примешься. Чо, не правду я говорю? Не ты ж
первый... Так что считай - дело кончено. И давай вставай,
себя же не мучай мечтами. Не бойсь, я тебе больно не
сделаю, как другой кто-нибудь. Ну, вставай, не бойся,
договорились же -больно не сделаю.
  Он встал, этот человек, и крепко от„р лицо рукавом.
  - Делай, как умеешь. Шакальей жизни - и то ты мне
пожалел. Вспомнишь ещ„ не раз...
  - Знаю, - сказал хозяин. - Вс„, что ты скажешь, уже
знаю. Не наговорился ещ„?
  Они не сделали больно тому человеку, но всю обратную
дорогу Руслан не мог унять дрожи, скулил и рвался из
ошейника, вс„ хотелось ему вернуться и разгрести лапой
м„рзлые комья, задавившие белое успокоенное лицо.
  Никогда не в„л он себя так плохо, и хозяин был вынужден
жестоко отхлестать его поводком. Может быть, с этого дня
хозяин и невзлюбил его.
  Те м„рзлые комья остались в душе Руслана, отягчив е„
страхом и чувством вины, - будто он предал хозяина,
обманул его надежды, будто и себя выдал, что не истинно
служит в конвое, а лишь притворяется, - а такую собаку
можно без промедления отвести за проволоку, потому что
она в любую минуту может подвести, сделает что-нибудь не
так или откажется сделать. И сколько они потом ни водили
других людей в лес, хозяин уже не верил до конца Руслану,
за которого сам когда-то поручился. В молодости Руслан
прош„л все науки, для которых и рождается собака; он
прош„л общую дрессировку - всю эту нехитрую
премудрость: "Сидеть", "Лежать", "Ко мне", - блестяще
себя показал в розыске и в караульной службе, но когда
подвинулся к высшей ступени - конвоированию,
инструктор засомневался, выдержит ли Руслан этот
последний экзамен. И не на площадке его над-
[112]
лежало выдержать, где всегда тебя поправят, а в настоящем
конвое, где на вс„ одна команда: "Охраняй!", - а там как
знаешь, сам шевели мозгами. И предмет охраны не склад,
который никуда не убежит и особых чувств у тебя не
вызывает, а ценность высшая и труднейшая - люди. За них
всегда бойся и не чувствуй к ним жалости, а лучше даже и
злобы, только здоровое недоверие. "Ничо, - сказал тогда
хозяин. - Обвыкнется. Не сорв„тся". А сколькие
срывались! Скольких отбраковывали и увозили куда-то на
грузовике, и то если собака была молода и могла
пригодиться для другой службы. Познавшим службу конвоя
  - один был путь: за проволоку.
  Всех обманул Ингус. Он казался таким способным, вс„
схватывал на лету. Он покорил инструктора в первое же
сво„ появление на площадке. Инструктор только успел
сказать:
  - Так. Будем отрабатывать команду "Ко мне". Ингус
тотчас же встал и подош„л к нему. Инструктор приш„л в
восторг, но попросил вс„ повторить сначала. Ингус
вернулся на место и по команде опять подош„л.
  - Чудненько! - сказал инструктор. - А как насч„т
"Сидеть"?
  Ингус сел, хотя ему даже не надавливали на спину.

0

27

- Встанем.
  Ингус встал. А инструктор присел перед ним на
корточки.
  - Дай лапу.
  Ингус е„ тотчас подал.
  - Не ту, кто же левую пода„т?
  Ингус извинился хвостом и переменил лапу. С тех пор он
подавал только правую.
  - Не может быть, - сказал инструктор. - Таких собак
не бывает.
  Он взял уч„тную карточку Ингуса, чтобы убедиться, что
тот ещ„ не проходил дрессировки и знает только свою
кличку и команду "Место!".
  - Так я и думал, - сказал инструктор. - У него,
конечно, исключительная анкета. На редкость удачная
вязка! Какие производители! Я же помню Рема -
редчайшего ума кобель. И матушка - Найда, ну как же,
четырежды медалистка. Е„ воспитывал сам Акрам Юсупов,
большой знаток,
[113]
кого с кем повязать. А сынишку он, видно, для Карацупы
готовил, отсюда и кличка. И вс„-таки я говорю: "Не может
быть!"
Он созвал хозяев подивиться необыкновенным
способностям Ингуса. Он спросил у них, видели ли они что-
нибудь подобное. Хозяева ничего подобного не видели. Он
спросил, не кажется ли им, что под собачьей шкурой
скрывается человек. Хозяевам этого не показалось. Человек
в любой шкуре от них бы не укрылся.
  - Что я хочу сказать? - сказал инструктор. - Если б
такая собака была на самом деле, я бы здесь уже не работал.
  Я бы с нею объездил весь мир. И все поразились бы, каких
успехов достигло наше, советское собаководство, наши
гуманные, прогрессивные методы. Потому что такие собаки
могут быть только в нашей стране!
  Ингус внимательно слушал, склонив голову набок, как
ему и полагалось по возрасту, но глаза были недетски
серь„зны. И уже тогда, в первый день, заметили в этих
янтарных глазах тоску.
  Он рос, и росла его слава. С л„гкостью необычайной
переходил он от одной ступени к другой - да не переходил,
а перепрыгивал. Сухощавый, изящный и грациозный, он
стрелою мчался по буму, играючи одолевал барьеры и
лестницу, с первого* раза прыгнул в "горящее окно" -
стальную раму, политую бензином и подожж„нную, в
розыске показал отличное верхнее и нижнее чуть„* .
  Оправдал себя и в карауле, хотя хорошей злобности не
выказал, а скорее какую-то неловкость и смущение за
дураков в серых балахонах, пытавшихся стащить у него
мешок с тряпками, порученный ему для охраны. В гробу он
видел и этот мешок, и эти тряпки, но ни разу не отвлекли
его, не смогли подойти незаметно или проползти на животе
за кустами, чтобы напасть со спины. Он показывал, что
видит все их проделки, и самим балахонам делалось
неловко, когда с такой грустью смотрели на них эти
янтарные глаза.
  Джульбарс тогда обеспокоился не на шутку. Законный
отличник по своим предметам - злобе и недоверию, он,
  ------------------------------
* Всех собак легендарного Карацупы, задержавшего
около пятисот нарушителей границы, звали Ингус.
  ** "Верхнее чуть„" - способность улавливать запахи в
воздухе, "нижнее" - читать следы на земле.
  [114]
однако, лез быть первым во вс„м, хотя чутьецо имел
средненькое, а по части выборки был совершенная
бестолочь: когда его подводили к задержанным, он до того
переполнялся злобой, что запахов уже не различал, хватал
того, кто поближе. Но он считал, что если собака не постоит
за себя в драке, то все е„ способности ничего не стоят, и
всем новичкам, входившим в моду, предлагал погрызться.
  Не избежал его вызова и Руслан - и испытал натиск этой
широкой груди и бьющей, как бревно, башки. Дважды он
побывал на земле, но покусать себя вс„ же не дал, а зато у
Джульбарса ещ„ прибавилось отметин на морде, к чему он,
впрочем, отн„сся добродушно, даже покачал хвостом,
поощряя молодого бойца. С Ингусом вс„ вышло иначе: он
просто отвернулся, подставив для укуса тонкую шею, и при
этом ещ„ улыбался насмешливо, показывая, что не видит
смысла в этих солдатских забавах. Старый бандит, конечно,
впился в него сглупа и уже было пустил кровь, да вовремя
сообразил, что нарушает правило хорошей грызни: "Кусай,
но не до смерти", - и отступил, не дожидаясь тр„пки от
всех собак сразу.
  Джульбарс, однако, скоро утешился. Он увидел - а
другие собаки это и раньше видели, - что первенствовать
Ингусу не дано. Не рожд„н он был отличником - во вс„м,
что так легко делал. Не чувствовалось в н„м настоящего
рвения, жажды выдвинуться, зато видна была скука,
неизъяснимая печаль в глазах, а голову что-то совсем
постороннее занимало, ему одному ведомое. И скоро ещ„
заметили: он мог десять раз выполнить команду без
заминки, и вс„ же хозяин Ингуса никогда не мог быть
уверен, что он е„ выполнит в одиннадцатый. Он
отказывался начисто, сколько ни кричали на него, сколько
ни били, и отчего это с ним происходило, никто понять не
мог. Вдруг точно столбняк на него нападал, он ничего не
видел и не слышал, и только инструктору удавалось вывести
его из этого состояния.
  Инструктор подходил и садился перед ним на корточки.
  - Что с тобой, милый?
  Ингус закрывал глаза и отчего-то мелко дрожал и
поскуливал.
  - Не переутомляйте его, - говорил инструктор
хозяевам. - Это редкий случай, но это бывает. Он вс„ это
знал ещ„ до рождения, у мамаши в животе. Теперь ему
просто
[115]
скучно, он может даже умереть от тоски. Пусть отдохн„т.
  Гуляй, Ингус, гуляй.
  И один Ингус разгуливал по площадке, когда все собаки
тренировались до одури. К чему это привед„т, заранее
можно было догадаться. Однажды он просто удрал с
площадки. Удрал вовсе из зоны.

0

28

Он должен был пройти полосу препятствий вместе с
хозяином, но без поводка. И вот они вдво„м пробежали по
буму, перемахнули канаву и барьер, прорвались в "горящее
окно", а напоследок им надо было проползти под рядами
колючки, натянутой на колышки, но туда полез только
хозяин Ингуса, а сам Ингус помчался дальше, перепрыгнул
каменный забор и пон„сся широкими прыжками по
пустынному плацу. Его не остановила даже проволока, -
ну, под проволокой собаке нетрудно пролезть, но как
преодолел он невидимое "Фу!", стоящее перед нею в десяти
шагах и плотное, как стекло, о которое бь„тся залетевшая в
помещение птица? И куда смотрел пулем„тчик на вышке,
обязанный во вс„ живое стрелять, нарушающее Закон
проволоки!
  Когда сообразили погнаться за Ингусом, он уже перес„к
поле и скрылся в лесу. Он мог бы и совсем уйти - бегал он
быстрее всех и ему не нужно было тащить на поводке
хозяина, но проклятая мечтательность и тут его подвела.
  Что же он делал там, в лесу, когда его настигли? Устроил,
видите ли, "повалясики" в траве, нюхал цветы, разглядывал
какую-то козявку, ползущую вверх по стеблю, и, как
завороженный, тоскующими глазами провожал е„ пол„т. Он
даже не заметил, как его окружили с криками и лаем, как
защ„лкнули карабин на ошейнике, и только когда хозяин
начал его хлестать, очнулся наконец и поглядел на него - с
удивлением и жалостью.
  Когда пришло время допустить Ингуса к колонне, тут
были большие сомнения. Инструктор не хотел отпускать его
от себя, он говорил, что у Ингуса ещ„ не окрепли клыки и
что лучше бы его оставить на площадке - показывать
работу новичкам. Но Главный-то видел, что с ватным "Иван
Иванычем" Ингус расправляется других не хуже, а насч„т
показа, сказал Главный, так это инструктор и сам умеет, за
это ему и жалованье ид„т, а кормить внештатную единицу
  - на это фонды не отпущены. И сам Главный решил
проэкзаменовать Ингуса. Все волновались, и больше всех
инструктор, он очень гордился своим любимцем и вс„
[116]
же хотел, чтоб тот себя показал в полном блеске. И что-то с
Ингусом сделалось - может быть, не хотелось ему
огорчить инструктора, а может быть, снизошло великое
вдохновение, оттого что все только на него и смотрели, но
был он в тот день неповторим и прекрасен. Он конвоировал
сразу троих задержанных; двое попытались бежать в разные
стороны, и всех их он положил на землю, не дал даже
головы поднять и не успокоился, пока не подоспела помощь
и на всех троих защ„лкнулись наручники. Целых пять минут
он был хозяином положения. Главный сам следил по часам
и сказал после этого инструктору:
  - Вы ще в меня сомневаетесь! Работать ему пора, а не
цветочки, понимаешь, нюхать.
  Но когда допустили Ингуса к колонне, выяснилось, что
работать он не хочет. Другим собакам приходилось
работать за него. Колонна шла сама по себе, а он гарцевал
себе поодаль, как на прогулке, не обращая внимания на
явные нарушения. Лагерник мог на полшага высунуться из
строя, мог убрать руки из-за спины и перемолвиться с
соседом из другого ряда - как раз в эту минуту Ингуса что-
нибудь отвлекало, и он отворачивался. Но ведь помнился
хозяевам тот экзамен, похвала Главного! Оттого, наверно, и
прощалось Ингусу такое, за что другой бы отведал
хорошего поводка. И только собаки предчувствовали, что
ему просто вез„т отчаянно, а случись настоящее дело,
настоящий побег - это последний день будет для Ингуса.
  Так он и жил - с непонятной своей мечтой, или, как
инструктор говорил, "поэзией безотч„тных поступков",
всякий день готовый отправиться к Рексу, а умер не за
проволокой, а в лагере, у дверей барака. Умер зачинщиком
собачьего бунта.
  В цепкой памяти Руслана был, однако, свой порядок
событий, сво„ прихотливое течение, иногда и попятное. Вс„
лучшее - отодвигалось подальше, к детству; там, в
хранилище его души, в прохладном сумраке, складывались
впрок сладкие мозговые косточки, к которым он мог
вернуться в тягостные минуты. Все же обиды и огорчения,
вс„ скверное - он тащил на себе, как приставшие репьи,
которые нет-нет да стрекнут ещ„ свежим ядом. И вот
выходило по хронологии Руслана, что та счастливая
выборка, тот день его отличия, торжества - остались чуть
не на заре его жизни, и там же лежал "Войдите-В-Мо„-
Положение", удавленный тросом, - к несчастному
собачьему бунту, как
[117]
будто вчера случившемуся, он уж поэтому не мог иметь
отношения. Но когда потекли воспоминания о бунте, когда
наполнились запахами, звуками, цветом, "Войдите-В-Мо„-
Положение" вош„л в них ещ„ живой, он вош„л в т„плую
караулку, дыша себе на руки, и сообщил хозяевам что-то
тревожное, от чего они тотчас побросали окурки и
поднялись, разбирая автоматы и поводки.
  Вскочили и собаки, разомлевшие в тепле, одуревшие от
вони овчинных полушубков, и уже рвались с хрипом на
двор, позабывши начисто, почему их в этот день не гоняли
на службу. Боже, какой мороз схватил их за морды
когтистой лапой! Он кал„ными иглами пронзил ноздри и
вытек из глаз слепящей влагой; даже во лбу от него
заломило, точно они в прорубь окунулись. И уж тут не
помнилось, куда же он делся, "Войдите-В-Мо„-
Положение", тут хронология прощалась с ним навсегда, -
то ли он остался в караулке, то ли это он, весь нахохленный,
плечом отодвигал воротину и потом спрятался в будке у
вахт„ра, а может быть, он исчез возле самого барака,
рассеялся в тумане, осыпался льдистыми искрами, и их
замело поземкой. Завидев барак, собаки опять стали рваться
  - там уж какая ни будет работа, а вс„ же тепло! - но
Главный хозяин, который ш„л впереди и т„р себе рукавицей
багровое лицо, всех остановил у дверей. А сам,
подкравшись, отворил их без скрипа и стал слушать, вздев
одно ухо на ушанке.

0

29

Из тамбура потянуло теплом и привычным смрадом и
послышался неясный гул - вот так собачник гудит,
возмущ„нно и неразборчиво, когда запаздывает корм„жка.
  За тонкими вторыми дверьми что-то громадное ворочалось,
стукалось глухо об пол или об стенки, исходило криками и
причитаниями, быстрым запальчивым бормотанием.
  Похоже, происходила одна из тех свар, которые у людей
невесть с чего начинаются, с полуслова, раздраж„нного
спора, и неумолимо разрастаются в грызню, а потом так же
быстро остывают, и все расходятся, но кто-нибудь, бывает,
и оста„тся лежать с прижатыми к животу руками, корчась в
судороге, а то и вовсе не шевелясь.
  Главный хозяин открыл и эти двери - пошире, точно в
них должен был грузовик войти, - и стал на пороге, по
пояс в морозном облаке.
  - Сука, закрой, а то ушибу! - и вслед за этим хриплым
воплем, долетевшим из т„мной глубины, что-то ещ„ при-
[118]
летело тяж„лое и шмякнулось о косяк рядом с его ушанкой.
  Главный хозяин спокойно выждал, когда утихнет.
  - Так, - сказал он, покачиваясь, заложив руки за спину.
  - Так. Значит, судьбы родины обсуждаем?
  Барак совеем замолк. Но тотчас же кто-то, поближе к
дверям, отозвался с готовностью:
  - Что вы, гражданин начальник. И думать себе не
позволим! Мы только о том, что не возбраняется в
свободное время.
  - Ага... А то я иду мимо - шо-то, смотрю, в их жарко
сегодня. Может, думаю, поработать надо дать людям. А то
ж стомятся.
  Барак опять отозвался - тем же голосом, с л„гким
быстрым смешком:
  - Работать - это мы всегда, с большой радостью.
  Только градусник, сука, ниже нормы упал.
  - Вы вже поглядели. А я ще нет. Так мне сда„тся, шо
вроде потеплело.
  - Гражданин капитан! - он был неистощим, этот голос,
и столько в н„м было приветливости, вкрадчивого
умиления. - За что мы вас так уважаем? За хороший,
здоровый юмор. Зайдите, будьте добреньки, а я дверь
закрою.
  И неясная тень приблизилась к облаку, вошла в него. Но
Главный е„ отстранил рукою.
  - Так я ж разве против шуток? Я и дебаты, если хотите,
признаю, когда культурно, выдержанно. Но только ж работа
страдает, это ж нехорошо.
  В т„мном нутре барака опять возникло гудение. И другой
голос - хриплый, таящий в себе надр„манное тепло и тоску
расставания с ним, - спросил с унылой безнад„жностью:
  - Стрелять будешь?
  - Как это "стрелять"? - удивился Главный. - Шо в
меня - восстание в зоне, шоб я стрелял? Нету ж восстания?
  - Нету, - облегч„нно, радостно выдохнул барак. -
Нету!
  - Видите? Так шо - зачем я буду стрелять? Лучше я
каток вам тут залью.
  - Какой каток?
  - Обыкновенный. Вы шо, катка не видели? У кого
коньки есть, тот покатается.
  [119]
Робкая тень опять приблизилась, попыталась проскользнуть
в двери и была отодвинута рукою Главного.
  - Нет, это мне толку мало, шоб один вышел или десять.
  Мне - шоб все, дружно.
  Барак только на миг затих, только чтоб успело
прозвучать тоскливое, молящее:
  - Братцы! Ну, выйдем. Сами ж виноваты... И тотчас
опять заворочалось громадное, забилось в корчах,
разразилось воплями:
  - Ложись ты, сука, убью!..
  - Закон есть!..
  - Ниже нормы градусник!.. Не выгонишь!
  -Ложись все!..
  -Закон!..
  Они не видели, что катушка с пожарным рукавом уже
покатилась от водокачки. Двое хозяев толкали е„,
наваливаясь на лом, продетый в середине, и, не докатив
немного до дверей, повалили е„ на снег. К ним ещ„ двое
кинулись сбрасывать оставшиеся витки, а те ни секунды не
ждали, схватили ж„лтый сияющий наконечник и с ним
побежали к дверям. Главный хозяин отош„л со скорбным
лицом, грустно выдохнул пар изо рта и кому-то вдаль
махнул рукавицей. И оттуда, куда махнул он, пот„к еле
слышный шорох, сплющенный рукав стал оживать,
круглиться, из ж„лтого наконечника выплюнулось влажно-
свистящее шипение, и те двое пошатнулись в тамбуре.
  Толстая голубая струя ударила под потолок барака,
опустилась ниже, снесла лежавшего на верхних нарах
вместе с его пожитками, несколько робких теней,
ринувшихся навстречу, отшибла вглубь. Двое хозяев,
упираясь сапогами в скользкий порог, с трудом удерживали
тяж„лый наконечник, струя металась из стороны в сторону и
раздавала удары, гулкие, как удары дубинки. Над их
головами потекло из барака белое облако, и вместе с
надышанным теплом вылился не крик, не вопль, а
протяжный прерывистый вздох, какой изда„т человек, перед
тем как надолго погрузиться в воду.
  Этим вздохом забило уши Руслану, и он уже почти не
слышал, как брызнули ст„кла в окошках и затрещали рамы,
не понял, что за серая дымящаяся пена поползла из окон на
снег, понял лишь, когда она стала распадаться на отдельных
людей, пытавшихся подняться, в то время как
[120]
сверху на них валились другие. Главный хозяин вытащил
руку из-за спины и показал в их сторону, - струя,
потрескивая, опустилась на них плавно изгибавшейся
дугою, задержалась надолго и возвратилась в барак. Но те,
выпавшие из окон, уже не пытались подняться, а только
слабо шевелились на снегу, сами делаясь белыми прямо на
глазах.
  Руслан, не в силах устоять на месте, вертелся и
взвизгивал, поджимая то одну, то другую лапу. Эти белые
бл„стки, покрывавшие их одежду кольчугой, он словно бы
ощутил на своей шкуре, плотной и пушистой и вс„ же
продуваемой ледяным ветром. И понемногу бл„стки стали
желтеть, что случалось с ним в минуты наивысшей злобы, и
сквозь ж„лтую пелену он только и видел отч„тливо -
толстый, шевелящийся на снегу рукав. Эта гадина
подползала к его лапам, брызгаясь из своих мельчайших
прорех, а в одном месте, переламываясь складкой, которую
хозяева не успевали расправлять сапогами, приподнималась
и зависала прямо перед носом у него, угрожая броситься, но
сразу же опадая, как только Руслан подавался навстречу.

0

30

На его счастье, кто-то был моложе, нетерпеливее - и не
выдержал первым. Руслан услышал его звенящее рычание, и
по краю ж„лтой пелены промелькнул он сам - т„мно-
серый и тонкий, вытянутый в прыжке. Угрозу,
предназначавшуюся Руслану, Ингус перехватил на лету,
упал с закушенным рукавом и придавил лапами. Тот сразу
стал вырываться, и это ещ„ придало Ингусу злости; он рвал
своего врага с остервенелым урчанием, мотая головою, и из-
под клыков его брызгало радужными искрами. Те двое
хозяев, что держали наконечник, закричали и потащили
рукав к себе, но вместе с Ингусом. А поводок тащил его
назад, сдавливая тонкую шею, и у Ингуса помутились глаза,
налились кровью, но он не отпустил взятое.
  - Шо то с им? - спросил Главный хозяин. Он уже
подходил не спеша, он надвигался - божество с голубыми
страшными глазами, с гневным лицом, подпирая своей
ушанкой голубой купол небес. А Ингус лишь покосился в
его сторону, Ингусу было не до него. - Шо то с им, я
спрашиваю? Сбесился?
  - Холера его знает, тарщ ктан, - сказал хозяин Ингуса.
  Он был в отчаянии. Он пнул Ингуса в бок сапогом, Ингус
жутко всхрипнул, но не разжал клыков. - Что с ним всегда.
  Вы ж знаете.
  [121]
  - А ну, дайте сюда. - Главный протянул руку, и один
из хозяев кинулся подать ему лом. Главный досадливо
поморщился. - Та не, я ж вам не то показываю.
  Он протягивал руку к автомату. Хозяин Ингуса
торопливо, суетясь, стащил через голову ремень. И с болью,
угнездившейся навсегда в душе Руслана, он увидел наконец,
как же это бывает, когда собаку уводят за проволоку.
  Дырчатый ворон„ный кожух опустился, закачался над
головой Ингуса, как бы примериваясь вонзиться между
буграми крутого лба и оттянутыми в ярости ушами, но не
вонзился, а в н„м самом, в кожухе, что-то быстро
задвигалось, и вокруг скошенного ч„рного рыльца вспыхнул
яркий красно-оранжевый ореол, а из головы Ингуса... из
ч„рной рваной дыры плеснуло горячим, розовым, с белыми
осколками. И, содрогнувшись, Ингус стал вытягиваться -
головою к ногам Главного хозяина, точно тянулся ещ„
напоследок положить закушенный рукав на его сапоги.
  Хозяин Ингуса хотел выдернуть рукав - и голова Ингуса
запрокинулась; он ещ„ жил, ещ„ шевелился, но лишь
челюстями, сжимавшимися в последней хватке. Хозяин
Ингуса бросил рукав и выпрямился. Он смотрел, и смотрел
Главный, и другие хозяева, как толстая серая гадина мечется
и возит по снегу окровавленную голову Ингуса. Но зверь на
это смотреть не может - и Руслан не стал смотреть, он упал
рядом с Ингусом. Ещ„ и теперь, вспоминая, как вс„
случилось, он ощутил фанерную тв„рдость рукава и
льдистый холод, пронзивший его клыки. И всю
безнад„жность перегрызть брезентовое горло он
почувствовал сжавшимся сердцем, - только прокусить он
мог, наделать ещ„ прорех, из которых били с шипением
колючие струйки, а загривок, беззащитный загривок дыбом
вставал от жгучей близости ч„рного рыльца, из которого
должна была, не могла же не грянуть расплата! Но,
переживая не раз свой несчастный проступок, он вс„ же не
мог до конца почувствовать себя виноватым. Ведь и хозяева
делали то, чего никак не могли одни двуногие делать с
другими двуногими, и разве только он, Руслан, последовал
за м„ртвым Ингусом? Его единоличный грех длился только
миг, и тотчас же его разделили другие. Что-то большое,
сильное, серое перемахнуло через Руслана и, круто
повернув, рухнуло всей тушей. Скосясь, он увидел Байкала,
всегда такого спокойного и послушного, ещ„ через
мгновение броси-
[122]
лась хитрая Альма, совсем близко от челюстей Руслана
приладил мохнатые челюсти Дик - отличник по охране
задержанных, - и вот уже вся стая полезла грызть
ненавистный рукав. Они все, все вышли из повиновения,
презрели долг и приказ, забыли о вечном страхе перед
ч„рным рыльцем, и хозяевам пришлось узнать, что своих
зверей они тогда только могут подчинить себе, когда звери
особенно не возражают. А сейчас они были глухи и к
бешеным рывкам поводка, от которого чуть не ломалось
горло, и к ударам сапогом под брюхо, и к тому, что Главный
хозяин в гневе размахивал автоматом и кричал, чтоб все
отошли и не мешали ему перестрелять этих тварей одной
очередью: вс„ равно они порченые и нужно набрать новых!
  А такие вещи понимает собака, как ни груб и ничтожен
человеческий язык. Но кто же из них сумел опомниться, кто
отступил благоразумно? Иногда то один, то другой
поднимал морду к бездонному холодному небу и выл,
жалуясь не на боль, а на свой же собственный грех, на свой
бедный разум, который не в силах справиться с безумием.
  Если бы кто-нибудь разгадал собачьи молитвы, он бы узнал,
что это одна и та же извечная жалоба - на свою немощь
проникнуть в таинственную душу двуногого и постичь его
бессмертные замыслы. Да, всякий зверь понимает,
насколько велик человек, и понимает, что величие его
простирается одинаково далеко и в сторону Добра, и в
сторону Зла, но не всюду его сможет сопровождать зверь,
даже готовый умереть за него, не до любой вершины с ним
дойд„т, не до любого порога, но где-нибудь остановится и
поднимет бунт.
  И кто бы подумал, что всех выручит Джульбарс?
  Единственный, кто сохранил спокойствие, всеми забытый,
он вдруг сош„л с места, потягиваясь со сладостью, как
будто на драку выходил за сво„ первенство, когда уже все
противники свели сч„ты. Никто не заметил, когда он успел
перегрызть поводок - а он их постоянно грыз, когда нечего
было грызть и некого кусать, - но все увидели, как он ид„т
не спеша, с волочащимся по снегу обрывком. Он подош„л
вплотную к Главному и стал против ч„рного зрачка,
загораживая остальных собак, а своими полутора глазками
зорко следил, чтоб Главный не положил палец на спуск:
  маленькое незаметное движение, но отлично известное
Джульбарсу, - столько раз его показывал на площадке
инструктор, - и оно могло стать последним в жизни
Главного
[123]
хозяина. И Главный не решился положить палец, он-то знал,
что за деятель этот Джульбарс, которого он подпустил
слишком близко. Он немножко растерялся, а Джульбарс и
это отлично понял, поэтому и позволил себе небольшую
наглость - поддел своей раздвоенной медвежьей башкой
ч„рный ствол и чуть подбросил кверху. Главный от этой
наглости оторопел, но вс„ же она ему понравилась, лицо у
него смягчилось, и он сказал, утирая лоб варежкой:
  - Ничо, пусть погрызут собачки. Воды хватит.

0


Вы здесь » Русский Черный Терьер-KGB dog, it is very serios! » Чернышисты читаем, пишим развиваемся! » ВЕРНЫЙ РУСЛАН История караульной собаки